Исторический форум: история России, всемирная история

ПУШКИН И ПОЭТИЧЕСКАЯ ФРАНЦИЯ.

Если говорить о влияние французской литературы, особенно поэзии, на русскую, то оно огромно. Следует также отметить в этом процессе две волны: первая – периода Золотого века нашей поэзии, вторая – Серебряного, если принять такие подразделения отечественного литературоведения. Причём, на мой взгляд, в «золотой», т.е. пушкинский период французское влияние было в основном благотворным, тогда как литераторы Серебряного века копировали в творчестве и в поведении порой далеко не лучшие черты французских символистов, импрессионистов и т.д. И удивительный парадокс: французские поэты пушкинской поры были опять же, на мой взгляд, куда мельче, чем Бодлер, Верлен или Рембо, а результаты влияния находились в обратной зависимости. Серебряный век (пора убрать с него ненужный флёр) был куда менее критичен по отношению к французам, чем пушкинский. Леконт де Лиль, Бодлер, Рембо, Верлен и франкоязычный бельгиец Верхарн были безоговорочными законодателями мод даже для Николая Гумилёва. Баловство же наркотиками, беспорядочные любовные связи, демонстративный аморализм и аполитизм принимались им и другими поэтами Серебряного века как норма жизни.

Продолжая параллели между нашими и французскими декадентами, добавлю, что Октябрьская революция вырвала из узких литературных рамок таких поэтов Серебряного века, как Есенин, Маяковский, Ахматова, Пастернак, сделала их великими, народными, не вписанными в строку тех или иных школ. Почему это произошло? Может быть, потому что, говоря словами Пушкина, «тяжкий млат, дробя стекло, куёт булат». Буду рад услышать иные доводы, объясняющие факт такого преображения.

Несколько слов о том, к каким выводам я пришёл, переводя мастеров иной страны, да ещё отделённых от нас многовековым барьером.

Во-первых, я убедился в несостоятельности мифа о том, что французская литература и поэзия – это скорее изящная игра ума («острый галльский смысл») и слов, нежели глубокая работа души. Думаю, что переводы, которые приведены в этом сборнике, показывают, что наиболее интересными и выдающимися авторами были как раз поэты «глубокой лирики», а не апологеты «чистого искусства», не «парнасцы».

 Во-вторых, я понял, насколько неправы те, кто представляют культуру Франции как преимущественно атеистическую, вольнодумную и теплохладную в религиозном смысле. При переводах меня меньше всего интересовала courtoisie литературная, то есть изящество формальное. Окунувшись в стихию французской поэзии, ярко проявившейся ещё в ХII веке, я убедился, как напряжённо билось духовное сердце Франции во все века. Ни одна поэзия других европейских стран (разумеется, кроме России!) не выразила дух страны в такой степени и в такой блестящей отточенной форме. Самые крупные французские поэты – глубоко верующие люди с интенсивной духовной жизнь, непрерывно растущие в духе и способные к искреннему раскаянию. Именно эту поэтическую линию Франции я пытался представить.

В-третьих, я еще раз убедился в неизбывности глубинного французского патриотизма, проявившейся в «глубинной лирике» со всей мощью. Он далёк от космополитизма эпохи Просвещения, связанной с такими фигурами, как Вольтер, Дидро, Руссо. Именно этот патриотизм звучит и в поэзии Пьера Ронсара – одного из создателей французского языка, и в предсмертных строчках Андре Шенье «Возлюбленная Франция, поверь: мне без твоей свободы жизнь – отрава», и в словах Гийома Аполлинера: «Все мы сегодня в великом долгу перед судьбой нашей Франции милой». Много ли сегодня среди российских деятелей культуры тех, кто мыслит так, а не выставляет возрастающий счёт государству за обиды или недополученность чего-то?!

И, наконец, в-четвёртых, работа над переводами заставила меня ещё раз задуматься о судьбах европейской цивилизации и нашей нынешней культуры, переживающих острейший духовный кризис. Нам небезразлична сохранность христианских корней и священных камней Европы не столько в плане внешней формы и архитектуры (их французы хранят как раз лучше нас!), сколько ценностей сакральных.

По моему убеждению, мостом между русской и французской поэзией, шире – между Россией и Европой, является именно Пушкин. Смотреть на мир западной культуры, давать оценку тем или иным идеям и произведениям мы можем – и в этом великое национальное счастье – через магический кристалл гениального пушкинского сознания и творчества. Лично для меня Пушкин с его любовью к Франции был одним из мощных импульсов, побудивших взяться за переводы французской поэзии. Дополнительным же импульсом для написания этой статьи послужила новогодняя (2013/14 г.) поездка в Михайловское в гости к Пушкину, где для поэта самим Провидением и царским указом были созданы  идеальные условия для творчества. Император, изолировав поэта от шумных балов, приобщил его к музыке ветра, к морошке, к ярмаркам, к великому таинству народной жизни и русского духа. И свободная, переимчивая, «всемирно отзывчивая» душа поэта, на которую оказала огромное влияние цивилизация иноземная, погрузившись в эти тайны, сама принялась чеканить драгоценные камни национальной культуры. Но, как уже было сказано, танцуя от французской печки. Царская ссылка была для Пушкина Божьим благословением. Она удержала поэта от появления на Сенатской площади во время восстания 1825 года, иначе не миновать бы ему другой ссылки – «во глубину сибирских руд». В деревне поэт пережил потрясение и озарение, которое описал в стихотворении «Пророк». Наконец, двухлетнее пребывание в деревне окончательно сформировало Пушкина как уникальное национальное явление, и определило его отношение к западной культуре, как уважительное, коленопреклонённое, но лишённое малейшего подражательства.

О Франции в жизни и творчестве Пушкина сказано много, но что французы думают о нашем поэте, известно мало. Русофилов среди французских литераторов в 19 веке было мало – Дюма, Мериме, Эредиа, Готье . Последний совершил несколько длительных поездок в Россию и оставил о нашей стране книгу самых тёплых воспоминаний «Путешествие в Россию». Шаг весьма нетипичный для многих иностранных путешественников, побывавших в России и написавших немало крайне негативных сочинений, которые сформировали на Западе образ России как дикой и тиранической страны. Европа, нередко в лице даже лучших своих представителях смотревшая на «варварскую Россию» свысока, сохранила высокомерие до сих пор. А уж если говорить о недоброжелателях и врагах... Пушкин в творчестве был тоже достаточно суров к проявлениям нашего «варварства». Дитя Европы, пользовавшийся всеми её дарами, которые «по балтическим волнам за лес и сало возят нам», видевший Запад через французские очки, он был исполнен русского достоинства, непримирим к западным «витиям». Нет необходимости в цитатах на данный счёт. Достаточно вспомнить «Бородинскую годовщину» и «Клеветникам России».

Первое издание стихов русских поэтов на французском. Сделал некий Поль де Жюльвекур, как говорят, впечатлённый трагической смертью Пушкина. Переводил при помощи своей русской жены - ну, как уж мог, сам русского не знал, вероятно, версифицировал на основе её подстрочника. Кроме собственно Пушкина там ещё Державин, Рылеев и другие русские поэты.

Но при всём своём преклонении перед французской культурой увидел в русской истории нечто большее – своеобразный замысел Творца. В известном письме П.Я. Чаадаеву поэт прямо говорит об «особом предназначении» России, суть которого сводится к тому, что наша страна, «поглотив» своими «необъятными просторами монгольское нашествие», дала возможность Западу сравнительно беспрепятственно осуществить развитие собственной цивилизации. «Нашим мученичеством, – утверждает Пушкин, – энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех».

Споря с Чаадаевым, поэт видит во всей нашей истории не бесплодные попытки подражания Европе, но некую сдержанную нераскрытую многозначительность, сулящую большое и самобытное грядущее. «Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение».

Адресат Пушкина видел в мировой истории не смену культурных, цезарианских, тем более экономических циклов, но смену религиозных эпох и упрекал Россию за инертность духовного развития в отличие от «энергичного католичества». Чаадаев тоже видел особое будущее России, полагал, что ей предназначено синтезировать духовный опыт Запада и Востока, причём такой синтез должен состояться во Христе. Позднее идеи смены культурных циклов и будущее торжество «русского цикла» были развиты в историософии Данилевского («Россия и Европа») и Шпенглера («Закат Европы»), о чём – ниже.

Пушкин в русском языке, подобно Петру I в политике, принял и понёс эстафетную палочку смены культур от европейской к «русско-сибирской», которую предсказывали Данилевский и Шпенглер. И сделал свою часть работы ещё лучше царя, взяв у Франции лишь самое лучшее – языковое изящество, перенёс его в наш обиход без грубого копирования, за которое упрекал русскую элиту Чаадаев.

Соединяю тему Пушкина со сборником переводов не только потому, что музу нашего гения орошали воды поэтической Франции, но и потому, что с помощью языка этой страны поэт реформировал наш.

Первый ценитель Пушкина во Франции Проспер Мериме пишет: «Фраза у Пушкина совершенно французская – я имею в виду французский язык ХVIII века, потому что теперь так просто уже не пишут». Мериме абсолютно прав: наш поэт придал родному языку французскую простоту и тонкость, достигнутые Францией к 19 веку за три столетия, от Ронсара с Дю Белле (реформаторы старофранцузского) до Шенье. Завершением нашей языковой реформы мы тоже обязаны пушкинской ссылке в Михайловское.

Александр Сергеевич более чем сдержанно отнесся к Франсуа Вийону, как мне кажется, поэту уровня Данте, Петрарки, Гюго, в котором отметил только грубость. Почему так случилось? Думаю, потому что молодой Пушкин, как и вся наша литература в том виде, как мы её знаем сегодня, стартовала под сильнейшим «пассионарным толчком» своей старшей сестры, её мэтров и авторитетов. А такой законодатель литературных вкусов XVIII-XIX веков, как, например, Буало, находил Вийона вульгарным. Поэтому Пушкин в начале своей деятельности оценивал гениального «школяра» глазами Буало. Тем более, что при всём своем великолепном знании французского языка, по существу для него второго родного, старо-французского, на котором писал Вийон, не знал. Позднее наш гений, набрав силу, был куда более трезв в своих оценках европейских классиков и западной культуры в целом. Да и Франция интересовала его в гораздо меньше степени, чем в молодые годы. От «Гаврилиады», написанной под влиянием» «Войны богов» Э.Парни», наш поэт ушёл к «Отцам пустынникам и девам непорочным», а своим вольтерьянским молодым увлечениям дал такую оценку: «И с отвращением читаю жизнь свою…».

Французское издание поэмы Бахчисарайский фонтан. 1826 г.

В мировоззрении, в короткой жизни, наконец, в творчестве русского поэта сконцентрирована как бы вся история духовных исканий Франции с её вершинами и зигзагами, взлётами и падениями. Наш поэт прошёл ещё и путь Бертрана де Борна с его бесстрашием и апологией семейных добродетелей, и путь Ламартина, увидевшего в смерти «бессмертия залог». В итоге поэт выбрался на путь, по которому не ступал ещё ни один поэт в мире, на путь абсолютного послушания «Божьему велению». Недаром, слово «поэт» переводится с древнегреческого, как «творец» – образ и подобие Творца.

Я мог бы продолжить список параллелей между Пушкиным и всей французской поэзией, включая те имена, которые возникли в ней уже после ухода нашего поэта. Пушкин и был одним из сотворцов нашей истории, включая её советский период. Вспомним только, какую организующую культурную роль сыграл поэт в годы Великой отечественной войны, когда сотни тысяч людей уходили на фронт вместе с томиком Пушкина в рюкзаке.

Пушкин много переводил. Не только французов. Среди переведённых авторов англичане: Байрон, Вордсворт, Кольридж, поэты Древней Греции и Рима: Анакреонт, Гораций Овидий, Катулл, немцы арабы… С этими авторами Пушкин знакомился, в основном, через французские переводы. Даже своего кумира Байрона наш поэт читал во французских переводах. Но когда переводил сам на русский, дотошно изучал оригинал. Принципы пушкинского перевода не втиснешь в кодекс корпорации переводчиков, а эта корпорация начала создаваться уже в «золотом веке» русской поэзии. С одной стороны, Александр Сергеевич требовал максимальной точности в передаче мысли и слога оригинала, с другой – в его практике встречается вольный перевод, перевод-переделка и даже переделки сочинений с включением собственных стихов. Как, например, в переводе поэтической драмы Джона Вильсона «Город чумы» (у Пушкина – «Пир во время чумы»), куда поэт вставил собственные стихотворные шедевры.

В одном из своих писем А.С. определил задачу перевода – «перевыразить» мысли и образную систему оригинала художественными средствами другого языка. То есть дать не буквальный, а духовный слепок чужого поэтического текста. Это наставление Пушкина я посчитал руководством к действию в собственной переводческой работе. Мысль, которой придерживались, как мне кажется, все поэты-переводчики в отличие от переводчиков-профессионалов.

Из древних поэтических источников России до нас дошло лишь великолепное «Слово о полку Игореве», написанное ритмической прозой, тогда как французы во времена написания «Слова» уже блистали развитыми размерами, строфикой, рифмами. Но, повторяю, меня интересовали не изыски формы – дух Пушкина зрелого, окончательно сформировавшийся в 1824-26 гг., когда поэт жил в Михайловском и когда он в одиночестве совершил духовный рывок, который вся поэтическая Франция сделала в течение ряда столетий.

Любой скачок не всегда сопровождается с оглядкой на традицию, но всегда заканчивается возвращением к ней. Так в истории, так в политике, так в литературе. Великая французская революция закончилась для Франции возвращением к монархии, сначала – Наполеона, потом – мельчающей популяции королей; на некоторое время – феноменом де Голля, продолжать не стоит…

Поэзия, конечно, консервативней истории и политики. Там все рывки возникают из традиции и заканчиваются возвращением к ней. Левизна в поэзии недолговечна, авангард – детская болезнь. Во Франции этой болезнью переболели многие поэты от Аполлинера до Элюара, и все они, по крайней мере, значительные из них, вернулись к традиции, к классике. Такая же картина у нас.

Исключение – Пушкин. Для него характерны не то, чтобы оглядка на традиции, но врождённое чувство меры во всём: в жизни, в творчестве, в мировоззрении. Тот гениальный импульс, который он ощутил сам и дал русской литературе, обошёлся без потрясений, без деклараций и разрыва с традицией, несмотря на все радикальные юношеские искания поэта. Всю жизнь он был верен античной классике, классике европейской, и сам стал образцом отечественной классики.

https://denliteratur...6x029v434011900

В парижском «Сквере поэтов» по соседству с известными французскими литераторами в 1999 году появился памятник главного русского поэта Александра Пушкина. Его автором выступил скульптор Юрий Орехов. Памятник стал подарком московской мэрии Парижу по случаю 200-летия со дня рождения поэта.

немцы арабы

категорически не согласен

немцы - не арабы!

немцы это немцы

)

в его практике встречается вольный перевод, перевод-переделка и даже переделки сочинений с включением собственных стихов

полёт фантазии гения не остановить узкими рамками перевода!

категорически не согласен немцы - не арабы! немцы это немцы )

Там запятая пропущена.

полёт фантазии гения не остановить узкими рамками перевода!

Иногда Пушкин использовал мистификации. Скупой рыцарь был опубликован анонимно, с подзаголовком «Сцена из Ченстоновой трагикомедии: The Covetous Knight», хотя у иностранных драматургов такого сюжета нет. Здесь тоже проявляется европеизм Пушкина - в Маленьких трагедиях он изображает западную историю, а не русскую.  

В то же время во время польского восстания 1831 года, Пушкин встал на сторону царизма, что вызвало непонимание у некоторых его друзей.

Петр Вяземский писал - «Пушкин в стихах своих: Клеветникам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим."

Но в наше время подтверждается, что прав Пушкин, а не Вяземский - Запад не хочет и не может быть искренним другом России.

Речь, произнесённая Ф. М. Достоевским 8 (20) июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности и опубликованная 1 августа 1880 года в «Дневнике писателя».

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа», — сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое. Да, в появлении его заключается для всех нас, русских, нечто бесспорно пророческое. Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению тёмной дороги нашей новым направляющим светом. В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание. Я делю деятельность нашего великого поэта на три периода. Говорю теперь не как литературный критик: касаясь творческой деятельности Пушкина, я хочу лишь разъяснить мою мысль о пророческом для нас значении его и что я в этом слове разумею. Замечу, однако же, мимоходом, что периоды деятельности Пушкина не имеют, кажется мне, твердых между собою границ. Начало «Онегина», например, принадлежит, по-моему, ещё к первому периоду деятельности поэта, а кончается «Онегин» во втором периоде, когда Пушкин нашёл уже свои идеалы в родной земле, восприял и возлюбил их всецело своею любящею и прозорливою душой.

Принято тоже говорить, что в первом периоде своей деятельности Пушкин подражал европейским поэтам, Парни, Андре Шенье и другим, особенно Байрону. Да, без сомнения, поэты Европы имели великое влияние на развитие его гения, да и сохраняли влияние это во всю его жизнь. Тем не менее даже самые первые поэмы Пушкина были не одним лишь подражанием, так что и в них уже выразилась чрезвычайная самостоятельность его гения. В подражаниях никогда не появляется такой самостоятельности страдания и такой глубины самосознания, которые явил Пушкин, например, в «Цыганах» — поэме, которую я всецело отношу ещё к первому периоду его творческой деятельности. Не говорю уже о творческой силе и о стремительности, которой не явилось бы столько, если б он только лишь подражал. В типе Алеко, герое поэмы «Цыгане», сказывается уже сильная и глубокая, совершенно русская мысль, выраженная потом в такой гармонической полноте в «Онегине», где почти тот же Алеко является уже не в фантастическом свете, а в осязаемо реальном и понятном виде. В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем. Отыскал же он его, конечно, не у Байрона только. Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле, поселившийся. Эти русские бездомные скитальцы продолжают и до сих пор свое скитальчество и еще долго, кажется, не исчезнут. И если они не ходят уже в наше время в цыганские таборы искать у цыган в их диком своеобразном быте своих мировых идеалов и успокоения на лоне природы от сбивчивой и нелепой жизни нашего русского — интеллигентного общества, то всё равно ударяются в социализм, которого ещё не было при Алеко, ходят с новою верой на другую ниву и работают на ней ревностно, веруя, как и Алеко, что достигнут в своем фантастическом делании целей своих и счастья не только для себя самого, но и всемирного. Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится, — конечно, пока дело только в теории. Это всё тот же русский человек, только в разное время явившийся. Человек этот, повторяю, зародился как раз в начале второго столетия после великой петровской реформы, в нашем интеллигентном обществе, оторванном от народа, от народной силы. О, огромное большинство интеллигентных русских, и тогда, при Пушкине, как и теперь, в наше время, служили и служат мирно в чиновниках, в казне или на железных дорогах и в банках, или просто наживают разными средствами деньги, или даже и науками занимаются, читают лекции — и всё это регулярно, лениво и мирно, с получением жалованья, с игрой в преферанс, безо всякого поползновения бежать в цыганские таборы или куда-нибудь в места, более соответствующие нашему времени.

Много-много что полиберальничают «с оттенком европейского социализма», но которому придан некоторый благодушный русский характер, — но ведь всё это вопрос только времени. Что в том, что один ещё и не начинал беспокоиться, а другой уже успел дойти до запертой двери и об неё крепко стукнулся лбом. Всех в свое время то же самое ожидает, если не выйдут на спасительную дорогу смиренного общения с народом. Да пусть и не всех ожидает это: довольно лишь «избранных», довольно лишь десятой доли забеспокоившихся, чтоб и остальному огромному большинству не видать чрез них покоя. Алеко, конечно, ещё не умеет правильно высказать тоски своей: у него всё это как-то еще отвлечённо, у него лишь тоска по природе, жалоба на светское общество, мировые стремления, плач о потерянной где-то и кем-то правде, которую он никак отыскать не может. Тут есть немножко Жан-Жака Руссо. В чём эта правда, где и в чём она могла бы явиться и когда именно она потеряна, конечно, он и сам не скажет, но страдает он искренно. Фантастический и нетерпеливый человек жаждет спасения пока лишь преимущественно от явлений внешних; да так и быть должно: «Правда, дескать, где-то вне его может быть, где-то в других землях, европейских, например, с их твердым историческим строем, с их установившеюся общественною и гражданскою жизнью». И никогда-то он не поймёт, что правда прежде всего внутри его самого, да и как понять ему это: он ведь в своей земле сам не свой, он уже целым веком отучен от труда, не имеет культуры, рос как институтка в закрытых стенах, обязанности исполнял странные и безотчётные по мере принадлежности к тому или другому из четырнадцати классов, на которые разделено образованное русское общество. Он пока всего только оторванная, носящаяся по воздуху былинка. И он это чувствует и этим страдает, и часто так мучительно! Ну и что же в том, что, принадлежа, может быть, к родовому дворянству и, даже весьма вероятно, обладая крепостными людьми, он позволил себе, по вольности своего дворянства, маленькую фантазийку прельститься людьми, живущими «без закона», и на время стал в цыганском таборе водить и показывать Мишку? Понятно, женщина, «дикая женщина», по выражению одного поэта, всего скорее могла подать ему надежду на исход тоски его, и он с легкомысленною, но страстною верой бросается к Земфире: «Вот, дескать, где исход мой, вот где, может быть, мое счастье здесь, на лоне природы, далеко от света, здесь, у людей, у которых нет цивилизации и законов!» И что же оказывается: при первом столкновении своем с условиями этой дикой природы он не выдерживает и обагряет свои руки кровью. Не только для мировой гармонии, но даже и для цыган не пригодился несчастный мечтатель, и они выгоняют его — без отмщения, без злобы, величаво и простодушно:

Оставь нас, гордый человек;
Мы дики, нет у нас законов,
Мы не терзаем, не казним.

Речь о Пушкине (Ф.М. Достоевский) — Читальный зал — Омилия

Живя в Михайловском, Пушкин написал письмо к императору Александру и просил его о дозволении отправиться за границу для того-де, что он страдает аневризмом серда, и ему необходимо заграничное лечение. Государь в ответ приказал сказать ему, что от этой болезни можно вылечиться и в России. Дали об этом знать его родителям, жившим тогда в Спб., и они через Жуковского просили Ив<ана> Фил<иповича> Мойера, в то время очень известного профессора Анатомии в Дерптском Университете, съездить в Михайловское для произведения надлежащей операции; прислали ему для того и коляску. Мойер спросил позволение на отъезд у Ливена, который тотчас дал ему оное, готовился в путь, как вдруг получил от своего будущего пациента письмо на французском языке, в котором он его умолял ради самого Бога не ехать к нему, уверяя, что он сам желает смерти и не решается ни на какую операцию. Дело тем и кончилось. Впоследствии, когда Мойер встречался с Пушкиным у Жуковского, он был очень с ним любезен, но об этом не поминал ни слова.

Литвек - О Пушкине: Страницы жизни поэта. Воспоминания современников [Петр Иванович Бартенев] [Страница 114] - читать фрагмент

Николай Ге. Александр Сергеевич Пушкин в селе Михайловском

«Пугачев» вышел в конце 1834 года. 23 ноября Пушкин писал Бенкендорфу:

«История Пугачевского бунта отпечатана, и для выпуска оной в свет ожидал я разрешения Вашего сиятельства; между тем позвольте обеспокоить Вас еще одною покорнейшею просьбою: я желал бы иметь счастие представить первый экземпляр книги государю императору, присовокупив к ней некоторые замечания, которых не решился я напечатать, но которые могут быть любопытны для Его величества».

Но все было не так просто.

17 декабря он снова адресовался к шефу жандармов:

«Я в отчаянии от необходимости вновь докучать Вашему сиятельству, но г. Сперанский только что сообщил мне, что так как История Пугачевского бунта отпечатана в его отделении по повелению Его величества государя императора, то ему невозможно выдать издание без высочайшего на то соизволения. Умоляю Вас, Ваше сиятельство, извинить меня и устранить это затруднение».

До публики книга дошла в самом конце 1834 — начале 1835 года. И не имела ни малейшего успеха.

А. Языков, брат поэта, писал своему знакомому:

«Пушкинскую Историю Пугачева я прочел. Она написана весьма небрежно и поверхностно; заметно, что у него было слишком мало материалов и что он историк не дальний».

Несколько позже он писал:

«Пугачев Пушкина, кажется, написан для того, чтобы скорее продать заглавие. У нас им очень недовольны…»

Языковых Пушкин считал своими друзьями. Погодин, историк Погодин, которого Пушкин прочил себе в помощники, записал в дневник:

«Занимательная повесть. Простоты образец; а между тем ругают Пушкина за Пугачева».

В феврале, когда конъюнктура определилась, Пушкин занес в дневник:

«В публике очень бранят моего Пугачева, а еще хуже — не покупают».

Судя по тиражу, каким он выпустил «Историю», он ожидал совершенно иного приема.

Книга была написана прозрачным, четким пушкинским слогом. Строгим и чистым слогом ученого. Никаких прикрас — только существо дела. Это был образец научной прозы.

Его обвиняли в небрежности.

Он предлагал глубокую и чрезвычайно важную для России концепцию крестьянской войны. Его обвиняли в поверхностности.

«Занимательная повесть» — других слов Погодин не нашел.

Барон Розен опубликовал восторженную, но не очень квалифицированную рецензию. Она, однако, не могла изменить общего положения в критике.

Публика требовала от Пушкина другой истории. Истории, «написанной пламенной кистью Байрона». От него ждали романтических персонажей и захватывающих описаний. А получили тонкое историческое исследование.

Я.Гордин. Гибель Пушкина.