←  Советская Россия

Исторический форум: история России, всемирная история

»

В.Г. Болдырев – первый ГлавКоВерх российск...

Фотография Марк Марк 17.05 2019

Нет. В.Г. Болдырев получил должность верховного главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооружёнными силами России несколькими днями ранее.  

 

Тихо сам с собою я веду беседу...  :lol:  Я еще 14-го числа признал, что отмеченная мной дата назначения Болдырева на пост Главковерха 28-м сентября 1918 г. - неверна. Что вероятно просто "опечатался". Но имярек, словно не видит и продолжает по прежнему  "доказывать" мне, что я не прав. Вот ведь чудак-человек.  :D

Ответить

Фотография Стефан Стефан 17.05 2019

Тихо сам с собою я веду беседу...

Может быть, именно поэтому смогли ответить на очень простой вопрос лишь тогда, когда он был задан в пятый раз.

 

Я еще 14-го числа признал

Да. Помню:

 

Мне непонятно, какое назначение получил В.Г. Болдырев 28 сентября 1918 г.

 

Мне тоже.

 

А ранее:

 

Болдырев получил назначение 28 сентября.

 

Чудак ещё и переводит в мой адрес стрелки.

Ответить

Фотография Марк Марк 21.05 2019

Может быть, именно поэтому смогли ответить на очень простой вопрос лишь тогда, когда он был задан в пятый раз.

 

Отвечать на вопросы, ответ на который легко найти даже в Википедии - нужды нет.


А ранее:

 

См. выше. 

Ответить

Фотография Стефан Стефан 26.05 2019

По-настоящему талантливых и опытных военачальников и штабистов у белых на Восточном фронте было крайне мало. Наиболее яркие имена можно пересчитать буквально по пальцам: генералы В.Г. Болдырев, В.О. Каппель, С.Н. Войцеховский, М.К. Дитерихс, С.А. Щепихин, А.Н. Пепеляев, И.Г. Акулинин, В.М. Молчанов. Вот, пожалуй, весь список тех, кого можно было бы сходу отнести именно к талантливым военным деятелям высшего звена. Но даже эти более чем скромные кадровые ресурсы использовались белым командованием крайне нерационально. Например, приход к власти Колчака лишил белых такого талантливого военного руководителя, как прежний главком Генштаба генерал-лейтенант Болдырев. Именно о нём советский главком И.И. Вацетис написал в своих мемуарах: «С появлением ген. Болдырева на горизонте Сибири мы должны были считаться особо»6. {64}

 

 

6. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 752. {74}

 

Ганин А. Враздробь, или Почему Колчак не дошел до Волги? // Родина. Российский исторический журнал. 2008. № 3. С. 64, 74.

 

 

Отвечать на вопросы, ответ на который легко найти даже в Википедии - нужды нет.

 

Особым значимым явлением стала свободная Э. «Википедия» («Wikipedia»), создаваемая самым широким кругом участников по технологии краудсорсинг (crowdsourcing), отличающаяся быстротой актуализации информации, зачастую в ущерб достоверности.

http://bigenc.ru/lit...re/text/4936349

 

Случай с падением Сызрани – лишнее тому подтверждение.

 

См. выше.

Сами см. выше.

Ответить

Фотография SiriusEye SiriusEye 27.05 2019

Колчак такой чудной. Политической борьбой заниматься не хотел (и вообще в политику лезть), но "власть принял". Военная власть в гражданской войне и уничтожении собственного народа? Ну да, действительно, при чём тут политика. "Дайте мне в большевиков пострелять!"

Ответить

Фотография Стефан Стефан 27.05 2019

Колчак такой чудной.

А. Колчаку посвящена другая ветка.

Ответить

Фотография Стефан Стефан 27.05 2019

Попов А.В. Загадка генерала Болдырева: новые документы по истории белой Сибири // История белой Сибири. Тезисы третьей научной конференции, 2‒3 февраля 1999 года, Кемерово / Отв. ред. С.П. Звягин. Кемерово: Кузбассвузиздат, 1999.

http://nature.web.ru...tml?mid=1185895

Ответить

Фотография Стефан Стефан 30.05 2019

VII.

 

Первые шаги Директории. Назначение верховного главнокомандующего. Положение на фронте.

 

Первые шаги Директории были чрезвычайно трудны. У ней не было ни делового аппарата, ни надежной вооруженной силы. Она ютилась пока в той же Большой Сибирской гостинице, в городе, густо насыщенном враждебностью и интригами.

 

Весьма слабой была даже внешняя спайка между ее составом, в котором в сущности были только два настоящих члена ‒ Авксентьев и я; остальные являлись заместителями.

 

Из всей заседавшей в первый раз пятерки я лично довольно хорошо познакомился только с Н.Д. Авксентьевым, раз или два случайно видел В.М. Зензинова, никогда раньше не встречал В.А. Виноградова и только на заседаниях согласительной комиссии раза два-три обмолвился несколькими словами с В.В. Сапожниковым.

 

Мы были об’единены несомненным, общим для всех нас, желанием добра своей стране и народу, связаны созданной для нас конституцией, на верность которой мы дали торжественную клятву.

 

В сущности же мы являлись представителями и адвокатами пославших нас группировок, глубоко разноречивых и даже враждебных в своих политических и социальных устремлениях, при которых было трудно образовать определенное и твердое большинство даже в нашей пятерке.

 

Предрешался нудный, изматывающий, медлительный сговор. Для окончательного решения два голоса ‒ Авксентьева и Зензинова ‒ всегда нуждались в поддержке моей или Виноградова. В.В. Сапожников, как член Административного совета, волей-неволей принужден был считаться с указаниями Омска.

 

Среди нормальных условий любой конституционной страны, в которой налаженный годами деловой аппарат не очень тормозится трениями верхов, положение, конечно, не было бы особенно угрожающим. Но в пылающей в революционном пожаре России, среди хаоса и разрушений разрастающейся гражданской войны, положение Директории было безгранично трудным.

 

Наиболее слабым местом Директории была ее оторванность от широких масс. Она была порождением интеллигенции, декларировала общие красивые принципы и оперировала немыми отвлеченными лозунгами: «Родина», «народ» и ничем не соприкасалась с живой жизнью. Она оставалась в {54} стороне от подлинного крестьянина, рабочего, даже мелкого ремесленника, в стороне от тех жгучих, мучительно близких для них вопросов, так глубоко затронутых по ту сторону фронта гражданской войны.

 

Директория должна была звать к общему об’единению, порядку, жертвам, к продолжению ненавистной и непонятной борьбы на внешнем фронте.

 

Группировки, создававшие Директорию, продолжали свои интеллигентские споры, враждовали, интриговали, создавали обстановку, в которой каждый честолюбивый министр, как это мы видели в Омске, безнаказанно творил свою политику, маленькие атаманы чинили суд и расправу, пороли, жгли, облагали население поборами за свой личный страх, оставаясь безнаказанными.

 

Они были нужны ‒ эти современные ландскнехты, они были готовой для найма реальной силой, им особенно покровительствовали в чисто мексиканской атмосфере Омска.

 

Директория пока была бессильна защитить от них население. Они прекрасно сознавали это и своими действиями безнаказанно топили ее престиж в широких массах, разбуженных революцией.

 

В этих условиях естественным стремлением Директории было оформление своих отношений ко всем имевшимся тогда вооруженным силам. Их надо было об’единить и подчинить своей власти. Об’единенное руководство требовалось и общим положением фронта, становившимся с каждым днем все более и более угрожающим.

 

На первом же заседании Н.Д. Авксентьев был избран временным председателем Временного Всероссийского Правительства, как официально именовалась Директория. Управление делами было поручено А.Н. Кругликову, одинаково приемлемому всеми членами Директории, с которыми у него установились одинаково добрые отношения. Эсер по партийной принадлежности, Кругликов, тем не менее, деловые вопросы всегда ставил выше программных. В нем делец преобладал над политиком.

 

Мне было вручено верховное главнокомандование всеми российскими вооруженными силами ‒ задача по тем временам крайне сложная.

 

Вооруженные силы, находившиеся тогда к востоку от Волги, состояли из слабой по боевому составу, в массе своей демократически настроенной Народной армии, групп Оренбургского и Уральского казачьих войск, Башкирских частей и Сибирской армии и чехов.

 

Везде были свои главнокомандующие, командующие фронтами, армиями, огромные штабы и вообще организационные излишества старой царской армии, без достаточных материальных и боевых средств, с далеко неодинаковой идеологией, а кое-где и с открытой взаимной враждой (волжане и сибиряки).

 

Чехи, фактически руководившие боевыми операциями на Волжском фронте, считались уже иностранной армией и в сущности были реальным проявлением интервенции, как и отряды из бывших военнопленных других {55} национальностей ‒ сербов, поляков, итальянцев, румын и проч., разбросанных по различным пунктам, вдоль сибирской железно-дорожной магистрали.

 

Все эти иноземные отряды, во главе с чехо-словаками, пользовались особым покровительством Франции и руководились имевшимся в Сибири военным представительством этой страны.

 

Наиболее организованную силу представляли чехо-словаки, командное руководство которыми было сосредоточено в руках генерала Сырового, политическое ‒ у особого национального совета, во главе с Богданом Павлу.

 

Фактически чехи являлись хозяевами положения и в Сибири и на Волге. Широко снабжаемые союзниками, во главе с Францией, они, как и другие иноземные отряды, вместе с тем широко пользовались и местными средствами. Население страдало от поборов и насилий. В нем накоплялась злоба против чужеземцев-насильников.

 

Взаимоотношения всех этих вооруженных сил, и русских и иноземных, также оставляли желать лучшего. Сибирская армия, в лице ее штаба, была крайне враждебна чехам, находившимся в достаточно добрых отношениях с Народной армией, а эта последняя еле терпелась сибиряками.

 

Казаки, в лице их общего руководителя Дутова, по симпатиям склонялись к более реакционным группировкам Сибири, по материальной же зависимости и боевому фронту примыкали к Народной армии.

 

Были уже и независимые военные организации ‒ атаманщина, в Сибири ‒ красильниковцы и анненковцы, с лозунгами: «С нами бог и атаман», с явно монархическим уклоном и претензиями буйной вольницы.

 

В отношении Дальнего Востока сведения были весьма смутные, там только еще начиналась карьера атаманов Семенова 48), Калмыкова 49) и др.

 

Атаманы эти пока были еще скромны, и, по крайней мере, Забайкалье, как это выяснилось потом, выказывало все признаки подчинения, если не Директории, то во всяком случае ее верховному главнокомандованию.

 

В действительности, конечно, события на Дальнем Востоке текли своим особым порядком, завися в гораздо большей степени от интервентов, чем от той или иной русской власти.

 

Наибольшим осложнением в вопросе об’единения вооруженных сил было подчинение чехов русскому верховному главнокомандованию. Я уже имел случай отметить, что вопросу этому мною было уделено специальное внимание еще во время Уфимского совещания. Почва была достаточно подготовлена.

 

Командовавший чехо-словацкими войсками генерал Сыровой ждал лишь приезда председателя национального совета Богдана Павлу.

 

Решительное совещание по этому поводу состоялось в моей квартире, в присутствии прибывшего в Уфу генерала Дитерихса.

 

Раньше я не встречался с Дитерихсом. Я знал, что он командовал русскими войсками, переброшенными на салоникский фронт, для содействия союзникам, во время мировой войны. Прибытию его в Уфу предшествовали слухи о {56} его больших связях с французами и о возможности его кандидатуры на высшее командное положение в Сибири.

 

Дитерихс перед этим руководил чешскими войсками при ликвидации большевиков в Приморье, а потому пользовался известным значением и среди чешского командования, находившегося на Урале и в западной Сибири.

 

Директория твердо стала на точку зрения абсолютной недопустимости возглавления русских войск иноземцами или даже русскими генералами, являвшимися ставленниками союзников.

 

Я предлагал Дитерихсу принять то или иное участие в работе. Он отказался, заявив, что не хотел бы отрываться от чехов.

 

За время нашего совещания Дитерихс усиленно подчеркивал свою близость к чехам. Подчеркивание это было настолько ярким, что вызвало даже мой невольный вопрос: считает ли он себя русским генералом, на что Дитерихс ответил: «я прежде всего чешский доброволец».

 

На это указывала и чешская нашивка на его рукаве.

 

Вопрос о подчинении был улажен. Генерал Сыровой, подчиняясь русскому верховному главнокомандованию, сохранял за собой руководство чешскими и русскими войсками в центре и на правом фланге общего фронта (Волжская и Екатеринбургская группы). Все казачьи войска, составлявшие левое крыло, об’единявшиеся общим командованием атамана Дутова, находились в непосредственном подчинении Главковерха. В таком же подчинении были Семиреченская группа и Сибирская армия, находившаяся пока в тылу.

 

Генерал Дитерихс согласился принять должность начальника штаба у Сырового.

 

По тем временам это была большая победа. Подчинение чехов состоялось без особых соглашений с французами. Их военный представитель, обиженный тем, что не был приглашен на совещание, заявил, что чехи в их подчинении. Это, конечно, не изменило принятого решения.

 

Отмеченная схема командования фронтом, естественно, потребовала ряда коренных изменений и, прежде всего, смещения целого ряда лиц с занятых ими революционным порядком высоких постов главнокомандующих, командующих фронтами, армиями, упразднения целого ряда учреждении с громкими наименованиями главных, генеральных и других штабов.

 

Если в первичный период борьбы был целесообразен всякий смелый порыв, действующий за свой личный страх и достигающий им самим намеченные цели, то теперь, с созданием единой центральной власти, надо было собрать, об’единить все эти разрозненные усилия и направить их энергию уже для достижения задач, поставленных Верховной властью.

 

Насколько велики были организационные увлечения в одной Народной армии, достаточно привести следующий факт.

 

Представлявшийся мне молодой капитан доложил, что он является начальником одного из главных управлений армии.

 

«Какой же у вас штат?» ‒ поинтересовался я. ‒ «67 человек». «А имущество?» ‒ «Да никакого почти», ‒ последовал ответ.

 

«Вот и отлично, ‒ вы с двумя дельными помощниками останетесь хранителями вашего имущества и будете ядром будущего формирования; остальных всех ‒ в строй». {57}

 

В связи с начавшимися неудачами на фронте, оказалось много начальников и отрядных штабов без войск. Все они жаждали назначений. Многих тянуло в тыл, отдохнуть от передряг и лишений фронта.

 

Приходилось все чаще и чаще подмечать среди старого офицерства воспитанную поколениями склонность и укоренившуюся привычку служить лицу, а не идее. Исчезла «служба государю» ‒ образовалась пустота. Служение «народу» звучало хорошо, но не было привычным.

 

Генерал в составе штатской Директории, да еще с социалистами, тоже вселял некоторое смущение.

 

Кое-кто искренне думал, что это только так, на время, а потом…

 

Были предложения по созданию «надежнейшей» части, которая была бы в непосредственном распоряжении Главковерха.

 

Жажда диктатора, и непременно диктатора военного, росла все шире и шире. Пример юга, где властвовал Деникин, казался весьма многим идеалом. Эти настроения поддерживались и тем беженским элементом, среди которого вращалось не занятое борьбой на фронте офицерство и который довольно обильно просачивался за Урал и, как в будущей цитадели, осел потом в столице западной Сибири ‒ Омске.

 

При таком идейном разброде, при значительной утрате общей дисциплины, удовлетворить всех не представлялось возможным. Явились, конечно, недовольные, непонимавшие, или нежелавшие учесть необходимости столь крутой ломки. Одним казалось, что новое главнокомандование забирает вправо, другие видели крупные уступки «Учредилке» и социалистам. Недовольным широко открывались двери в омские группировки, оппозиционно настроенные к Директории.

 

Так, одна из очень активных групп, руководимая весьма энергичным капитаном Степановым, имя которого было связано с захватом Казани и затем поражением под ней, была чрезвычайно обижена отказом от предложенных ею услуг.

 

Приказание отправиться в один из тыловых городов для переформирования и немедленного затем возвращения на фронт было принято, как обида.

 

Группа эта, оказавшаяся затем в Сибири, после падения Директории, когда я возвращался из Челябинска в Омск, добровольно явилась в распоряжение Колчака для борьбы со мной.

 

Чрезвычайно сложным оказался вопрос и с формированием моего штаба. Старых опытных работников, сотрудников по мировой войне, под рукой не было.

 

При существовавшей вражде между Народной и Сибирской армиями, брать людей из их состава ‒ это значило бы только еще больше усилить их рознь. Нужны были нейтральные работники.

 

Пришлось остановиться на небольшой группе молодежи, главным образом, из состава бывшей академии Генерального штаба. Но и здесь было «но» ‒ академия только что была пленена в Казани; до этого времени она работала с Красной армией и расценивалась «большевистской» 50). Особенной нетерпимостью в отношении академии был одержим штаб Сибирской армии, грозившей расстрелом «ученых большевиков». Начальнику академии {58} ген. Андогскому, энергичному дельцу и недурному организатору, пришлось долго «каяться», чтобы очистить себе дорогу к положению, которое он занял потом в Омске.

 

Вскоре в Уфу прибыл прорвавшийся через фронт генерал Розанов. Я знал его по мировой войне, как весьма дельного и решительного строевого начальника. Политическая его физиономия была мне почти неизвестна; говорили, что он оказался слишком черным даже для Национального центра.

 

Розанов был начитан, хорошо владел языками; я знал о его склонности к «вековым устоям», но не допускал совершенно, чтобы он мог сделаться тем Розановым, которым он оказался в бытность его в Красноярске, а затем и на Дальнем Востоке.

 

Выбирать было не из кого и некогда. Розанов был назначен начальником моего штаба. Мне передавали неудовольствие Комуча ‒ кажется, даже пришлось поговорить по этому поводу, если не ошибаюсь, с В.К. Вольским, ‒ но решение осталось неизменным.

 

Положение на фронте было весьма сложно. Красная армия, видимо, реорганизовалась. ‒ Это стало заметным и в области высшего управления и в области тактики. Меня особенно поразили донесения о боях, происходивших в районе Вольска и на Сызрано-Самарском направлении.

 

Красные широко и умело начали применять тактический охват, обламывали крылья противника и угрозой обхода вынуждали к спешному и беспорядочному отходу. Положение Самары делалось чрезвычайно тревожным.

 

Слухи о немецком руководстве крепли все более и более. Во всяком случае, чувствовалось, что вожди-любители получили значительную прослойку толкового и опытного руководства.

 

В общем, нажим красных особенно энергично обнаруживался в четырех главных направлениях:

 

а) Саратов ‒ Уральск, б) Сызрань ‒ Самара, в) Казань ‒ Бугульма и г) Пермь ‒ Екатеринбург.

 

Довольно сильный отряд красных действовал вдоль Оренбург-Ташкентской железной дороги, со стороны Актюбинска. Постепенно возникал и, так называемый, Семиреченский фронт, с главнейшим направлением Копал ‒ Семипалатинск.

 

Тяжесть положения Народной армии, Оренбургских и Уральских казаков и чехов значительно усиливалась отсутствием прочных резервов и хроническим недостатком боевых припасов. Сибирская армия все еще формировалась и была отделена огромным расстоянием от боевого фронта.

 

Скудность железнодорожной сети вдоль левого берега Волги крайне затрудняла маневрирование и взаимную поддержку. Каждая отдельная группа в сущности предоставлялась своим собственным силам, при чем каждая из них должна была сама справляться и с тем крайне изменчивым в условиях гражданской войны настроением, которое создавалось среди населения 51).

 

Правильно налаженной агитационной работы у антибольшевистских группировок не было; она не создалась в должной мере и потом. В этом отношении Красная армия всегда была в значительно более выгодном положении. {59}

 

В этот начальный организационный период, конечно, нечего было и думать о широких стратегических заданиях. Важно было только наметить предельный рубеж, на котором можно было бы задержать красных и выиграть столь необходимое время для переформирований, перегруппировок и ‒ что самое важное ‒ для подхода резервов из Сибири.

 

Не исключалась возможность отхода до перевалов через Уральский хребет. Это ставило в очень тяжелое положение Уральское казачье войско и значительно затруднило бы связь с южной добровольческой армией.

 

Туда было послано извещение о создании в Уфе Всероссийской власти, о заместительстве меня Алексеевым в Директории.

 

Претензии юга в то время были еще очень велики. Я предполагал, что извещение Директории там будет встречено без особого энтузиазма. Так оно, конечно, и было.

 

Но это не представляло особой важности. Разрыв между фронтом юга и Поволжья был слишком велик. Надо было, прежде всего, сойтись поближе.

 

В то время связь была возможна лишь через небольшой казачий отряд, занимавший Гурьев, затем через Каспий и северный Кавказ, откуда только что было получено сведение, что оперирующий там отряд Бичерахова приветствует Директорию и просит руководящих указаний.

 

Это облегчило связь и с южной добровольческой армией. Более короткое направление для связи могло быть через Царицын, но оно не было надежным. Отсутствие радио чувствовалось весьма сильно. Красная армия и в этом отношении имела значительные преимущества.

 

При большем единстве, при отсутствии сепаратизма у южан наиболее выгодным представлялось добиваться непосредственной боевой связи с южной добровольческой армией, т.е. направлять все усилия и главный удар в юго-западном направлении, примерно, на фронт Саратов ‒ Царицын.

 

При успехе операции в этом направлении, получилась бы огромная охватывающая красных дуга, сжимание концов которой сулило самые решительные результаты. Москва, кроме того, лишилась бы запасов богатого юга, лишилась бы угля и столь необходимого ей жидкого топлива.

 

Но эта сложная операция была, конечно, не по силам Народной армии, обратившейся в тонкую паутинку, которая начала легко рваться под напором красных. Надо было быстро привести в готовность только что мобилизованные силы Сибири и бросить их за Урал.

 

Этого из Уфы было сделать нельзя. Условное подчинение Сибири подкрепить там было нечем. Руководящие круги в Омске были заняты другими делами: они готовились к тому, что произошло затем 18 ноября.

 

Предоставленная самой себе Народная армия постепенно теряла столь необходимый плацдарм на правом берегу Волги, теряла важнейшие переправы и постепенно отжималась красными к Уралу.

 

Сепаратизм и идеологическая отчужденность юга, страх опоздать с торжественным в’ездом в покоренную Москву продолжались еще долго и потом, когда Директорию сменило уже единодержавие Колчака. Эта отчужденность, как уже отмечалось, особенно чувствовалась в отношении Директории. {60}

 

Наоборот, с севера из Архангельска, где образовалось свое правительство, с членом Директории Н.В. Чайковским во главе, получилось не только признание Директории, как Центральной Всероссийской власти, но и горячее стремление к возможно скорейшему установлению связи.

 

Это направление имело также свои выгоды: при успехе оно предоставляло в распоряжение главнокомандования железнодорожный путь к Котласу, где имелись некоторые запасы, и далее по Двине вело к связи с Архангельском, с богатым источником боевого снабжения, столь необходимого в то время.

 

Бывший главнокомандующий иностранными силами на севере, генерал Пуль, вскоре прислал подробную ориентировку о положении дел в районе Архангельска.

 

Эти обстоятельства, в связи с большей возможностью усиления Екатеринбургской группы сибиряками и подходящими с генералом Гайдой чехами теми именно чешскими частями, которые оперировали в Восточной Сибири, ‒ все это указывало на целесообразность пожертвовать более выгодным южным направлением в пользу северного.

 

План этот сохранился затем и при Колчаке. С принятием его, башкиры, Уральские и Оренбургские казаки предоставлялись их собственным силам.

 

Я не имел возможности лично осмотреть войска и детально ознакомиться с положением на фронте, что ставилось и ставится мне многими в вину. Это было бы вполне справедливо, если бы откинуть некоторые обстоятельства, прежде всего ‒ мое присутствие необходимо было в Директории ‒ она решала вопрос о резиденции и об отношениях к Сибири, кроме того, надо было возможно скорее осуществить вопрос о выдвижении на фронт сибиряков, которым необходимо было хотя бы показаться, и, наконец, непосредственное руководство фронтом было в достаточно прочных руках ген. Сырового, Дитерихса и нескольких других старых и опытных русских генералов и офицеров.

 

Более крупной ошибкой с моей стороны было предоставление формирования особой бригады с артиллерией и конницей начальнику моего штаба генералу Розанову. Эта бригада должна была составить личную охрану Директории ‒ ее ближайшую вооруженную силу, которая должна была предшествовать переезду в избранную Директорией резиденцию. По тем временам это было необходимо, и я, к сожалению, несколько поздно понял, что достигнутое в Уфе соглашение надо было немедленно закреплять штыками, и что ближайший и более опасный враг был не на фронте, ввиде Красной армии, а рядом, под боком и в тылу ‒ в том идейном разброде, анархичности всевозможных группировок, особенно военных, утративших всякое представление об общей дисциплине, необходимой жертвенности в бесконечно трудный в тех условиях первый организационный период.

 

Я положил в основу моей деятельности доверие. Действительность показала, что нужны были другие, более суровые меры.

 

Начальником формирующейся бригады был назначен лично мне известный по мировой войне полковник Г. Тогда очень храбрый и энергичный, он, {61} видимо, утратил эти качества в непривычных суровых условиях революции. 700 отличных офицеров и солдат, казалось, были бы достаточно прочным кадром, и, тем не менее, дело подвигалось плохо. Розанов, если пока определенно не мешал формированию, то, во всяком случае, не оказывал необходимого содействия.

 

Он, как оказалось потом, сразу же попал в орбиту влияния сторонников диктатуры и двоился между требованиями долга и мечтой о восстановлении порядка, сметенного революционной бурей.

 

Во всяком случае, состоявшийся затем переезд Директории в Омск охранялся лишь небольшим личным конвоем; бригада была в процессе формирования. {62}            

 

 

48) Семенов ‒ заурядный есаул забайкальского казачьего войска. В империалистической войне он командовал на кавказском фронте сотней Верхнеудинского полка, входившего в состав Забайкальской казачьей дивизии. Вместе с Дутовым принимал после февральской революции участие во Всероссийском казачьем с’езде. Во время предпарламента Керенский делегировал Семенова на Дальний Восток для формировки казачьих антибольшевистских отрядов. В Харбине, где Семенов обосновался и откуда он послал приветствия Потанину и Сиб. Областн. Думе, его и застала Октябрьская революция. «Возродители» России, среди которых был и агент французского правительства П. Буржуа, снабдили после Октябрьской революции {519} Семенова средствами, на которые он и организовал свой «особый манчжурский отряд», выступавший в марте 1918 года против сибирских Советов. Несмотря на значительную поддержку средствами и людьми, которую Семенов получил от французов и особенно от японцев, советские войска, предводительствуемые энергичным Лазо, наносили отрядам Семенова чувствительные удары, а в июле даже загнали эти отряды на Китайскую территорию. Положение Семенова спасли чехо-словаки, наступавшие с запада. Лишь в сентябре, после того, как Лазо увел свои войска в сопки, ослабленные в упорных боях с чехо-словаками и семеновскими отрядами, произошло об’единение Семенова с чехо-словаками.

 

После свержения Советов на Дальнем Востоке появилось много претендентов на власть. Одним из таких претендентов стал и Семенов, которого под свое покровительство взяли японцы, сразу заметившие, что при участливом содействии Семенова им удастся выполнить на Дальнем Востоке свои хищнические намерения и империалистические планы. Когда же англичане, вопреки желаниям японцев, посадили на сибирский диктаторский трон своего ставленника Колчака, враждебно относившегося к японцам, то японцы сделали окончательную ставку на Семенова и пользовались им, как орудием для борьбы с Колчаком, против английского влияния. Этим обменяется упорное нежелание Семенова признать власть Колчака. Как Колчак ни старался, но сломить этого упорства ему не удалось. В конце-концов Колчак счел себя вынужденным передать Семенову свои «верховные» полномочия (см. прим. № 36). Получив по телеграфу эти полномочия. Семенов, действительно, возомнил себя «великим человеком», которому судьбой предназначено стать избавителем России.

 

Советской власти пришлось, после крушения колчаковщины, в течение чуть-ли не 3-х лет вести вооруженную и дипломатическую войну, пока ей удалось ликвидировать на Дальнем Востоке семеновщину.

 

Деятельность Семенова на Дальнем Востоке ознаменована неимоверными хищениями государственного имущества и драгоценного добра, многочисленными грабежами и жестокими расправами с населением. За усердную борьбу против советской власти, иерусалимский патриарх Дамиан провозгласил Семенову «кавалером святого гроба господня» и наградил его «большим золотым крестом на александровской ленте с подлинной (?!) частицей животворящего древа господня». Дальневосточное же население называет Семенова не иначе, как «Кровавым».

 

49) Калмыков ‒ тоже один из тех, которых Керенский делегировал на Дальний Восток для организации борьбы с большевиками. Но Калмыков ‒ сошка более мелкая, чем Семенов. Калмыков присвоил себе титул «атамана Уссурийского казачества» и занимался исключительно грабежом населения и кровавыми расправами с большевиками, которые перед смертью подвергались жесточайшим пыткам и мучительнейшим истязаниям.

 

50) Когда под угрозой, что немцы прорвут русский фронт, эвакуировали Петроград, то Военную Академию перевезли в Екатеринбург.

 

Во время же чехо-словацкого мятежа часть слушателей во главе с начальником Академии Андогским была переведена в Казань, где она охотно сдалась в плен к белым. Тем не менее белые третировали их, как «большевиков».

 

Что касается всего имущества Академии: библиотеки, карт, учебных пособий и т.д., то его захватили белые, когда заняли Екатеринбург. Белые сконцентрировали всю Академию в Томске. Когда же в 1919 году белым пришлось очистить Томск, то они эвакуировали Академию на Дальний Восток и обосновали ее на Русском Острове.

 

За время своего пребывания в Сибири вся деятельность Академии выразилась только в издании первого тома «Воспоминаний генерала-фельдмаршала графа Дмитрия Алексеевича Милютина», который вышел в Томске в 1919 г. под редакцией Г.Г. Христиани. {520}

 

Болдырев В.Г. Директория. Колчак. Интервенты. Воспоминания (Из цикла «Шесть лет» 1917‒1922 гг.) / Под ред., с предисл. и прим. В.Д. Вегмана. Новониколаевск: Сибкрайиздат, 1925. С. 54‒62, 519‒520.

 

Ответить