←  Советская Россия

Исторический форум: история России, всемирная история

»

Pусские в эмиграции

Фотография stan4420 stan4420 23.02 2018

"Мистическая вспышка в национальной ночи": онтология не-счастья Бориса Поплавского

 

  От "Флагов" к "Снежному часу" и "Автоматическим стихам"
1912.jpg
Для эмигрантов первой волны Борис Поплавский (1903 – 1935) явился тем, чем был для предреволюционной России Александр Блок – центром бессознательного притяжения, выразителем коллективного духа. «Поплавский начинает с того, чем Блок кончил, прямо с «пятого акта» духовной драмы. Надежд не осталось и следа. Всё рассеялось и обмануло.»[1]. Поплавский жил и умирал в «ночи национального духа»- времени и пространстве после катастрофы 1917 года за пределами родины, которой фактически не знал, за пределами русского космоса – традиционных констант национальной культуры.

В марте 1921 года Блок писал: «Всю жизнь мы прождали счастия как люди в сумерки долгие часы ждут поезда – на открытой, занесённой снегом платформе. Ослепли от снега, а всё ждут, когда появятся на повороте три огня. Вот наконец высокий узкий паровоз; но уже не на радость: все так устали, так холодно, что нельзя согреться даже в тёплом вагоне».[2] Жизнетворчество Поплавского – бесконечное и бессмысленное ( особенно перед трагическим концом ) ожидание того самого блоковского «счастия», ослепление снегом и холодом отчуждённого существования, мучительный поиск некой запредельной Истины, неизбежно приводящий к поглощению этим запредельным, а на бытовом уровне - к ранней смерти.

«Мы здесь живём острым чувством приближения европейского апокалипсиса»[3] - говорил Поплавский об эмиграции – наше положение похоже на зимовку многочисленной экспедиции». «Мы, униженные и обнищавшие вконец ( прав Поплавский ) – соглашался и продолжал Федотов – оказываемся в лучших условиях, чтобы ловить радиоволны с гибнущего Титаника» [4] Согласие погибающего с гибелью после крушения его корабля – лейтмотив не только творчества Поплавского, но и главная тема молодой эмигрантской литературы 20 – 40- х гг – желание одних и тех же «простых вещей», как в «Распаде атома» Георгия Иванова, где герой «расположенный быть счастливым» хочет порядка и душевного покоя.. Желание и невозможность человеческого счастья порождали в Поплавском двойственную тягу к весьма странной разгульной жизни и суровому аскетизму – «роману с Богом». Поплавский неплохо боксировал, ради забавы мог согнуть железный прут, читал немецких мистиков, размышлял о Джойсе и Прусте, часто плакал, мог без видимой причины ударить человека по лицу, или напиться, чтобы уснуть и позабыть о себе самом.

Поплавский не воспринимал смерть как не-бытие, напротив, смерть он считал чем – то вроде иной ( чудесной ) формы существования – «Смерть неизбежна и прекрасна ( даже если она зло ). Будем умирать, как новые римляне, в купальном трико, на камнях у бассейна с затравленной хлором водою, заснуть, улыбаясь сквозь боль (возвратиться к знакомым снам)[5]. Трагедия Поплавского была в том, что выпав из традиционного проблемного поля русской культуры, в эмиграции он не смог стать выразителем русского национального духа в изгнании, как например, Бунин или Куприн, но Поплавский не стал и французским писателем ( сюрреалистом ), не присоединился к группе Бретона или к дадаистам, к чему имел несомненную склонность.

Маргинальное положение Поплавского и послужило причиной возникновения особого мифа о нём – единственном русском сюрреалисте[6], поэтическом наследнике Блока, слышавшим мистическую музыку, писавшим о «литературе как жалости», розановском «домашнем делании»[7]. Поплавский намеренно стирал грань между собой и литературой, возможно, он не столько хотел литературного признания, сколько жизненного воплощения своего Слова[8], (как Александр Блок периода «Стихов о Прекрасной Даме»), исполнения простых желаний и надежд.

В ранней лирике Поплавского ( где – то до середины 20 –х гг) ещё присутствует надежда на счастье, но всё чаще звучат ноты смертельного окаменения / застывания, отхождения в сны, забытия о жизни. Лирику Поплавского можно назвать онтологией не-счастья, исследованием астрального мира красивых и страшных фантазий.

Розовый час проплывал над светающим миром.
Души из рая назад возвращались в тела.
Ты отходила в твоем сверхъестественном мире.
Солнце вставало, и гасла свеча у стола.[9]

Многие стихотворения «Флагов» ( 1931 ) – первого и последнего прижизненного сборника Поплавского напоминают декадентские озарения в духе Эдгара По и Артюра Рембо, в финале которых обязательно кто-нибудь умирает / засыпает / исчезает или растворяется в причудливом гротескном ландшафте:

Все засыпает, на башнях молчат великаны.
Все изменяется к утренним странным часам,
Серое небо белесым большим тараканом
В черное сердце вползает нагим мертвецам.[10]

Происходит карнавализация смерти, направленная на смягчение трагизма – покрывание иронией гибнущего в оправдание собственного смирения перед гибелью и жизненной неудачей. Стилизация под наркотическую ( астральную ) сказку – один из признаков сюрреалистической игры с предшествующей традицией европейского декаданса и символизма – скрытое цитирование / переосмысление как вышеупомянутых По и Рембо, так и Верлена, Бодлера, Лотреамона, а также Анненского, Брюсова, Блока, Белого, Вертинского, перекличка с Георгием Ивановым, Георгием Адамовичем и др.[11] Форма полуэпического нарратива, своеобразного рассказа о мистическом видении ( а иногда и рассказа внутри рассказа) хоть и вторична по отношению к самому видению, но придаёт ему дополнительные смыслы, так что текст начинает буквально «играть» взаимоисключающими ассоциациями.

И весна умерла и луна возвратилась на солнце,
Солнце встало; и тёмный румянец взошёл
Над загаженным парком святое виденье пропало
Мир воскрес и заплакал и розовым снегом отцвёл.[12]

Лирическая система «Флагов» расшатывается уже в стихотворениях, завершающих сборник. Пестроцветность, калейдоскопичность образов ( матросов, детей, гномов, карликов, чертей, ангелов и прочих загадочных существ ) сменяется отрешённой монотонностью лирического повествования и аскетизмом в отборе художественных средств. За карнавальными масками проступает жёсткая структура, а мотивы смертельного окаменения / застывания / растворения / исчезания / засыпания становятся доминирующими, если не навязчивыми. «Снежный час» ( 1936 ) построен на одной «заунывной метафизической ноте» смирения, спокойствия и готовности к смерти.

Снег идёт над голой эспланадой;
Как деревьям холодно нагим,
Им должно быть ничего не надо,
Только бы заснуть хотелось им.[13]

и почти тоже самое в другом стихотворении:

Спать. Лежать, покрывшись одеялом
Точно в тёплый гроб сойти в кровать,
Слушать звон трамваев запоздалых,
Не обедать, свет не зажигать.[14]

и в третьем:

Снег идёт. Закрыться одеялом,
Рано лампу тусклую зажечь,
Что-нибудь перечитать устало,
Что-нибудь во тьме поесть, и лечь.15]

Чередование простейших действий (лампу зажечь / потушить, «не обедать / что-нибудь поесть» лежать и слушать звон / засыпать и ничего не слышать), направленных только на механическое поддержание жизнедеятельности, апатия, согласие и растворение со всем происходящим в мире, собственное метафизическое исчезание – единственное, о чём говорится.

Там всё стало высоко и сине.
Беднякам бездомным снежный ад,
Где в витринах чёрных магазинов
Мертвецы весёлые стоят.

И никто навеки не узнает
Кто о чём писал, и что читал,
А наутро грязный снег растает
И трамвай уйдёт в сияньи в даль.[16]

«Снежный час» Бориса Поплавского – медленное мистическое поглощение ослепляющим светом, лирическая унификация – приведение всех текстов в состояние смысловой неразделённости – грустный рассказ об одном и том же – в «Автоматических стихах» исчезают последние фрагменты наблюдаемого в «Снежном часе» заметённого и заснеженного мира– проступает абсурдная сюрреальность вещей и сущностей потерявших место в бытие, рассредоточенных и растерянных.

На железной цепи ходит солнце в подвале
Где лежат огромные книги
В них открыты окна и двери
На иные миры и сны
Глубоко под склепом, в тюрьме
Под землёю служат обедню
Там, должно быть, уж близок ад
Где звонят телефоны – цветы
Там в огне поют и грустят
Отошедшие в мире часы [17]

Мир отчуждённых призрачных знаков больше не может слаженно функционировать, начинается целенаправленное движение в семантический провал – в «окна и двери иных миров и снов», где открываются другие миры и сны ( до бесконечности ). Текст теряет смысл, приобретает черты пустой трагической нелепости. «В разорванном и текучем мире потеряны критерии истинности»[18], нарушены законы смысловых соответствий «для мечтателей и романтиков трагическая, нищая обречённость воспринимается как райская свобода»[19] –это обречённость юродивых и умирающих, бормочущих предсмертный блаженный бред. Поздний Поплавский – поэт бессмыслицы – приведения Слова к мистическому Ничто.

Кроме мифа о жизни и творчестве Поплавского сложился миф о его смерти. Разные ме-муаристы говорят «о неслучайной гибели», о самоубийстве, а некоторые заявляют о том, что Поплавский вовсе не умер в 1935 г, то ли от яда, то ли от передозировки героина, а ушёл «странствовать» и даже приходил на съемочную площадку итальянского режиссёра Пьера Паоло Пазолини [20] Газданов говорит о «множестве народа на последней панихиде»[21], в то время как Зданевич утверждает «что кроме родных, нескольких стародавних друзей никого не было» [22], честнее всех поступила Анна Присманова, посвятившая Поплавскому не вымышленную главу в книге воспоминаний, а простое искреннее стихотворение:

Любил он снежный падающий цвет,
ночное завыванье парохода...
Он видел то, чего на свете нет.
Он стал добро: прими его, природа.

как в лес носил видения небес
он с бледными котлетами из риса...
Ты листьями верни, о жёлтый лес,
оставшимся - сияние Бориса.[23]

Примечания

[1] Адамович Г. Одиночество и свобода. – Спб, Азбука-классика,2006.
[2] Блок А.Собрание сочинений в 6 томах. Т.5 – М.- Изд-во «Правда»,1971. с 527
[3] Цит. по Иванов Вяч.Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т 2. Статьи о русской литературе. - М.:Языки русской культуры, 2000.- 880с. // Дружить с По-плавским с 714 – 725.
[4] Цит. по Философские науки, 2007, № 1. // Андреева В.А.Время «Чисел». с 121-129.
[5] Цит.по Дальние берега: Портреты писателей эмиграции / Состав и коммент. В. Крейд. -- М.: Республика, 1994 // Яновский В. Елисейские поля.
[6] См.Культурный слой: Вып.7: Гуманитарные исследования: Сыроватко Л.В. О стихах и
стихотворцах / Центр «Молодёжь за свободу слова».- Калиниград: Изд-во «НЭТ», 2007.
[7] «Только тот, кто у себя дома в рваном пиджаке принимает вечность и с ней имеет
какие – то мелкие и жалостно-короткие дела, хорошо о ней пишет».Цит.по Поплавский Б. Из дневников.1928-1935// Неизданное .М,1996.с 94.
[8] Cм. Каспэ И. Искусство отсутствовать: Незамеченное поколение русской литературы. – М..:Новое литературное обозрение, 2005. – 192 с.
[9] Поплавский. Б Флаги. Изд-во «Числа»,Париж,1931. c 38
[10] Там же, с 76
[11] См.Лапаева Н.Б. Мир «высокой» культуры в лирике Б. Поплавсксого интернет адрес статьи :
http://diaghilev.perm.ru/confirence/s3/newpage12.htm
[12] Там же, с 41.
[13] Поплавский Б.Снежный час, Париж, 1936. с 9
[14] Там же, с 10                [15] Там же, с 48-49
[16] Там же, с 11
[17] Поплавский Б. Автоматические стихи. взято с сайта
http://noskoff.lib.ru/apopl040.html
[18] Цит. Буслакова Т.П. Литература русского зарубежья: курс лекций. – М.:Высш.шк;2003. с 226
[19] Поплавский Б. О мистической атмосфере молодой литературы в эмиграции. Числа, 1930. № 2/3.
[20] см. Научный потенциал ХХI века: Сборник статей Межвузовской конференции молодых ученых и студентов: В 2 ч. М., 2007. Ч. 2. С. 217-221.//. Галкина М. Ю Инобытие русского зарубежья: А. Гольдштейн о смерти Бориса Поплавского и Гольдштейн А. Расставание с Нарциссом: опыты поминальной риторики. – М. Новое литературное обозрение, 1997.
[21] Цит.по Дальние берега: Портреты писателей эмиграции / Состав и коммент. В. Крейд. -- М.: Республика, 1994 // Газданов Г. О Поплавском.
[22] Цит.по Синтаксис, Париж, 1986. // Зданевич Илья. Борис Поплавский с 164-170
[23] Текст приводится по изд. Ковчег: Поэзия первой эмиграции Сост., авт. Предисл. и коммент. В.Крейд. М. 1991.

 

dzumin       December 2nd, 2009

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 19.05 2018

В теме "Секретный вояж" о переходе во время Войны советских подводных лодок через Тихий океан в Америку есть такой эпизод:

Американцы буквально завалили наши корабли фруктами. Для лучшего взаимодействия на каждую лодку было выделено по одному человеку, хорошо говорящему по-русски. Как правило, все они являлись эмигрантами. Подводники были удивлены, с каким рвением эти люди, уехавшие из России, выполняли свои обязанности, как доброжелательны были по отношению к русским морякам, стараясь хоть чем-то помочь своей далекой воюющей родине.
 

- иными словами: люди, бежавшие от советской власти, тем не менее прилагали все усилия, чтобы помочь своей Родине справиться с военным лихолетьем.

коммунист-некоммунист, главное - русский, значит - свой...

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 09.10 2018

Следующий персонаж не эмигрировал - но известен стал именно за границей.

 

На помощь горящему Трансваалю
g34969339_cdc9ea14d0aa8b5b38ab615e491784
Евгений Яковлевич Максимов |

В 1899 году в Южной Африке началась англо-бурская война. Великобритания решила захватить два независимых бурских государства, — Трансвааль и Оранжевую Республику — чтобы взять под контроль месторождения алмазов и других полезных ископаемых. На помощь гордым бурам устремились сотни иностранных добровольцев. Десятую часть всех иностранцев, воевавших на стороне буров, составили подданные Российской империи. Среди них были совершенно разные люди: от простых горняков до грузинских князей. Известными в России участниками войны стали будущий председатель Госдумы Александр Гучков и князь Николоз Багратиони-Мухранский.Но только одному иностранцу буры при жизни присвоили звание генерала: Евгению Яковлевичу Максимову.

К началу войны Максимов был уже опытным боевым офицером. Он участвовал в войне за независимость Сербии и в русско-турецкой войне 1877−1878 годов, ходил в походы со Скобелевым в Среднюю Азию, а в 1896 году отправился в качестве корреспондента газеты «Новое время» в Абиссинию во время итало-эфиопской войны. В Южной Африке Максимов первое время был заместителем командира «иностранного легиона» бурской армии. После гибели французского полковника, графа Виллебуа-де-Марейля, он принял командование отрядом, а потом возглавил «Голландский корпус», состоявший из голландских добровольцев.

Подразделение Максимова вместе со своим храбрым начальником быстро стало известно благодаря лихим налетам на английские войска.

В одном из боев отряд уничтожил 200 врагов, потеряв всего двоих убитыми. Слава Максимова была так велика, что бурские добровольцы десятками приходили в расположение его корпуса, чтобы поступить под его руководство. В 1900 году он стал вторым иностранцем, провозглашенным фехтгенералом, причем первый, Виллебуа-де-Марейль, получил звание посмертно.

В том же году Максимов был тяжело ранен в голову. Английская разведка доложила о его гибели. Британский капитан Таус, ранивший Максимова, получил за это высшую военную награду Великобритании: Крест Виктории.

Но Максимов выжил. Правда, принять участие в дальнейших боях он уже не смог. Его эвакуировали в Россию. В 1904 году он добровольцем отправился на русско-японскую войну, где и погиб в боях на реке Шахэ.

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 20.05 2019

История Русского экспедиционного корпуса* в фотографиях

 

Paskha-1916-g-Frantsiya.jpg

 

REK-32.jpg

 

REK-29.jpg

 

REK-24.jpg

 

REK-19.jpg

 

REK-13.jpg

 

RS_21.jpg

 

Фильм о Русском экспедиционном корпусе

 

 

* - эмигранты поневоле...

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 29.05 2019

Заметки на полях конференции, посвященной Русскому экспедиционному корпусу (1916-1918)

 

Весной и летом 1916 г., в разгар войны, по просьбе французского правительства на Западный фронт, во Францию, и на Балканский фронт, в греческие Салоники, прибыли четыре пехотных бригады русских войск. В общей сложности Экспедиционный корпус состоял из 745 офицеров и 43 547 солдат. Столь небольшое количество солдат и офицеров, конечно, не могло переломить ход сражений. Скорее, это был демонстративный акт поддержки союзников со стороны России. Правда, французы рассчитывали на гораздо более широкий жест Николая II, надеясь, что Россия пришлет несколько сотен тысяч человек. При этом их «арифметика» не может не поражать цинизмом. И эта деталь, кстати, во многом проливает свет на дальнейшие события в отношении Франции к ее спасителям — русским, о роли которых в той войне маршал Фош говорил так: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то этим мы обязаны, прежде всего, России».

В мемуарах французского посла в Петербурге Мориса Палеолога «Царская Россия накануне революции» есть запись беседы, которая, мягко говоря, сводит на нет все «реверансы» в сторону России. Разговор состоялся в русском правительстве 1 апреля 1916 г. Посол говорит: «В России 180 миллионов населения, а во Франции 40. Для уравнения потерь нужно, чтобы ваши потери были в четыре с половиной раза больше наших». К тому времени Россия потеряла уже миллион солдат, а Франция 800 тысяч, и, согласно логике посла, наши потери должны бы быть на 2,6 млн больше. Кстати, перед отправкой войск император переименовал название «Бригады особого назначения», как предлагали французы, в «Особые бригады», то есть посылала Россия за рубеж не спецназ, а специальные войска вполне самостоятельные и во главе со своими командирами.

Боевое крещение российского контингента состоялось в ходе боев с немцами в районе Шампань — Арденны и форта Помпель. Форт был ключом к одному из главных национальных символов Франции — городу Реймсу, откуда открывался прямой путь на Париж. В его кафедральном соборе с XII века короновались французские короли.

 

 

5 сентября 1916 г. немецкие войска в течение 15 часов пытались прорваться к Реймсу через позиции, которые обороняли наши солдаты. Но ни авиация, ни отравляющие газы им не помогли. Русские, по словам французов, стояли как скала. Всего на полях сражений во Франции во время Первой мировой войны погибло более восьми тысяч русских солдат и офицеров.

 

С 12 сентября 1916 г. русские уже участвовали в боях, и к 24 сентября погибло 576 рядовых и 10 офицеров. К октябрю убитых стало более 1,5 тыс. человек. Кроме того, в Македонии свирепствовала малярия, 25% солдат болели, многие умирали. Временное правительство намеревалось отозвать русских солдат. Франция была против и хотела всех послать на фронт. Кто не согласен был идти воевать, того должны были отправить в Алжир. Большинство из 11,5 тыс. выбрали Алжир. Присматривать за русскими назначали греков или мальгашей, отметил Пьегэ.

До сих пор не известно, сколько наших соотечественников сгинуло на непосильных работах в Сахаре. Р. Адан, преподаватель, доктор исторических наук (Франция), выступая на конференции с докладом, подчеркнул, в частности: «Русские солдаты были отторгнуты, так они считались защитниками старой власти. Примерно одна треть Русского экспедиционного корпуса была депортирована в Алжир, таким стал эпилог той войны. К ним относились как к животным. Их заставляли работать». В Париже в Фонде памяти Алжирской войны вспоминают о русских, по воле Франции попавших на север Африки.

События в России повлияли на атмосферу, царившую среди солдат Экспедиционного корпуса во Франции. В сентябре 1917 года было жестко подавлено (расстреляно) солдатское восстание в лагере Ла-Куртин (регион Лимузен). После октябрьского переворота и подписания большевистским правительством «похабного» Брестского мира бригады были разоружены и интернированы. Русским солдатам и офицерам предоставили выбор: продолжить воевать в составе французской армии или войти в состав рабочих бригад, задействованных по всей территории Франции. На этом и должна была закончиться история Русского экспедиционного корпуса, но в ней появилась последняя славная глава. Не все солдаты и офицеры согласились ждать конца войны, когда их товарищи по оружию продолжали сражаться. Из этих добровольцев был сформирован Русский легион. Германское командование не признавало прав его военнослужащих, в случае пленения легионеры подлежали расстрелу, но русские солдаты и офицеры настояли на том, чтобы сохранить свою форму и национальный флаг.

Весной 1918 г. для французов наступили особо тяжелые дни. В сложившемся противостоянии вклад Русского легиона был особенно значим. В боях на реке Сомме в апреле 1918 г., а также в мае и сентябре 1918 г. под Суассоном Русский легион ценой тяжелых потерь остановил продвижение немецких войск на Париж. Свидетельством храбрости наших солдат служит приказ главнокомандующего французскими армиями от 30 сентября 1918 г. Согласно ему, легионеры получили права ношения особого отличия, называемого во Франции «Fouragere», а Русский легион получил название Легион чести. И во Франции под этим названием он известен больше.

 

Легион чести представлял русскую армию на параде победы в Париже, пронеся русский флаг под Триумфальной аркой. Добровольцы Русского легиона завершили войну на территории побежденной Германии.

 

Ф. Гельтон, доктор исторических наук, полковник, член Научного совета Комитета по вопросам 100-летия Первой мировой войны (Франция) на конференции говорил: «Русский легион чести воевал вместе с французами за свою Отчизну, за народ.

 

Французы восхищались стойкостью и мужеством русских, которые даже под огнем тяжелой артиллерии не отступали. И просились в бой вместе с русскими.

 

Было подлинное боевое содружество. Легион чести выполнил свою миссию».

 

***

Надпись на одном из обелисков в Шампани, посвященному подвигу русских солдат, гласит: «ДЕТИ ФРАНЦИИ! Когда враг будет побеждён, и вы сможете свободно собирать цветы на этих полях, вспоминайте ваших русских друзей и приносите им цветы».


    Валерий Панов

Ответить

Фотография Gurga Gurga 01.09 2020

То, что она говорит, соответствует действительности?

https://youtu.be/A9WOXIXJCFU?t=136

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 24.10 2020

То, что она говорит, соответствует действительности?

у меня дальняя родственница подалась в грецию за старушками ухаживать

мало что рассказывает про жизнь там


Сообщение отредактировал stan4420: 24.10.2020 - 03:28 AM
Ответить

Фотография stan4420 stan4420 24.10 2020

«Он вышел из русских недр…»
150 лет назад родился великий Иван Бунин
 

Bunin.jpg

 

«Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится радужного блеска и звездного сияния его одинокой страннической души». Эти слова принадлежат Максиму Горькому. Талант Бунина уподобляли «матовому серебру», язык – «ледяной бритве». И это при том, что первый русский лауреат Нобелевской премии в области литературы не окончил даже полного курса гимназии! Тем не менее его литературный дар был необозрим.
 
 
Откуда? Возможно, талант произрос от живительной отечественной природы, рождавшей многих гениев. Язык Бунина – чистейший, как струя серебряной воды из колодца, словно глоток лесного воздуха, отдающего разнотравьем. Кто-то из критиков назвал его творчество одним «из последних лучей чудного русского дня». Впрочем, были и другие суждения – не только блистающие словами, но еще и зрившие в корень. К примеру, Александр Куприн выделял, главное, по его разумению, в творчестве Бунина: «Тихая, мимолетная и всегда нежно-красивая грусть, грациозная, задумчивая любовь, меланхолическая, но легкая, ясная "печаль минувших дней" и, в особенности, таинственное очарование природы, прелесть ее красок, цветов, запахов». 
 
Зорок и дальновиден оказался и тезка Бунина писатель Шмелев: «Он вышел из русских недр, он кровно, духовно связан с родимой землей и родимым небом, с природой русской, – с просторами, с полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, со снегом и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами, с ригами, с грозами... – со всей красотой и богатством родной земли». 
 
Иван Алексеевич, слыша похвалы в свой адрес, их отвергал. «Какой такой особый язык? – переспрашивал он. И было непонятно, говорит ли он искренне или иронизирует. – Пишу русским языком. Язык, конечно, хороший, но я‑то тут при чем?»
 
 
Может, кокетничал мэтр? Или позволял гладить себя «по шерстке». Он знал цену своему труду. А заботам коллег?
 
Его суждения были по большей части безжалостны. В бескрайних полях и долах русской литературы он отыскал лишь несколько уголков, возле которых можно испить водицы и перевести дух. Это – Пушкин, Лев Толстой и Чехов. Остальных Бунин отвергал. Но это еще мягко сказано.
 
«Не знаю, кого я больше ненавижу как человека, Гоголя или Достоевского», – говорил он. Мнение об этих писателях Бунин не менял. А вот с Горьким было по-другому. Поначалу Бунин высоко превозносил его литературное дарование, но после революции, когда их пути разошлись, закончилась не только дружба – Горький вообще перестал для него существовать.
 
А вот другой случай. Иван Алексеевич, прочитав роман Алексея Толстого «Петр Первый», написал автору восхищенное письмо: «Алешка, хоть ты и… мать твою… но талантливый писатель. Продолжай в том же духе». Бунин оставил в стороне разногласия – ранее он обвинял Толстого в приспособленчестве и низкопоклонстве перед большевиками – и объективно оценил творчество коллеги.
 
И – насчет «мать твою». К ненормативной лексике, а точнее, к русскому мату Иван Алексеевич имел пристрастие. Однажды в Париже он со своим секретарем ехал на такси. Шофер оказался русским эмигрантом и, решив подзаработать, повез пассажиров дальней дорогой. Поняв это, Бунин разразился длинной цветистой тирадой. Шофер не обиделся, а удивился. Обернулся и поинтересовался: «Вы, господин, должно быть, из моряков? Ловко выражаетесь».
 
«Я не моряк, – важно ответил Бунин. – Я почетный академик по изящной словесности».
 
Услышав эти слова, водитель засмеялся: «Академик! Да уж, действительно, изящная словесность!»
 
Россию Бунин боготворил. Как женщину, возлюбленную. Всякий раз вспоминал о ней – трепетно, нежно. Но лишь ту, что исчезла, накрытая революционной волной. Писатель будет тосковать о ней до конца дней своих, звать беспрестанно, безутешно…
 
«12 часов ночи, – записал он в конце ноября 1917 года. – Сижу один – слегка пьян. Вино возвращает мне смелость, мудрость… Передо мной бутылка № 24 удельного. Печать, государственный герб. Была Россия. Где она теперь? О, Боже, Боже…»
 
 
В России он уже жить не мог. Без России – страдал. То и дело в памяти мелькали знакомые лица, проступали картины прошлого. «Если бы я эту икону, эту Русь не любил, не видал, из-за чего же бы так сходил с ума все эти годы, из-за чего страдал так непрерывно, так любил», – говорил Бунин. На чужбине он вспоминал родину как большую помещичью усадьбу, где замечательная природа, крепкие чистые дома с хлебосольными, рачительными хозяевами…
 
Видения то и дело воскресали, становились ярче детали, громче звучали голоса, проступали даже запахи. В эмиграции он с трепетом, почти со слезами описывал Москву – дом на Поварской, где жил, храм Христа Спасителя, Чудов монастырь, Мясницкую, Каланчевку, Арбат, где «сладко и тепло пахло из кондитерской Скачкова, стояли кадки с лаврами у подъезда "Праги", где хорошие господа уже кушали молодой картофель в сметане».
 
В памяти рисовался родной Воронеж. И тихий, утопающий в тенистых садах Елец. Герой рассказа «Поздний час» навестил город, прошел по его улицам, пытаясь оживить в памяти и заново почувствовать былое. Елец мелькнул и в «Деревне», и в «Жизни Арсеньева».
 
Возвращался мыслями Бунин и в Орел. Впервые он приехал туда в ранней молодости. В ту пору зачиналась его жизнь литератора: издательница «Орловского вестника» Надежда Семенова предложила молодому человеку место в своей газете.
 
В Орле вышел дебютный сборник стихотворений Бунина. Это был штрих в биографии, хотя и не столь красочный. Критики яростно нападали на автора, обвиняли в «обилии штампов», «неуклюжих оборотах», «нарочитой красивости». Поэт сердился, отбивался…
 
«Я ненавижу всякий насильственный переворот: все насильственное, всякие скачки мне противны. Потому что они противны природе». Это – слова не Бунина, а его современника, писателя Дмитрия Мережковского. Однако Иван Алексеевич не только соглашался с коллегой, но был еще злее, непримиримее к новой власти.
 
…21 октября 1928 года Галина Кузнецова, последняя любовь Бунина, записала: «В сумерки Иван Алексеевич вошел ко мне и дал свои «Окаянные дни». Как тяжел этот дневник!! Как ни будь он прав – тяжело это накопление гнева, ярости, бешенства временами. Коротко сказала что-то по этому поводу – рассердился! Я виновата, конечно. Он это выстрадал, он был в известном возрасте, когда писал это….»
 
Книга, что называется, на вкус. Можно принимать ее или отвергать, в зависимости от пристрастий читателя. Но следует попытаться понять автора.
 
Для Бунина не было и не могло быть ничего, кроме осенней, увядающей красоты прежнего мира. А в нынешней катавасии он не желал разбираться, она его угнетала. Писатель видел, как «горестно и низко клонит голову Пушкин под облачным с просветами небом, точно опять говорит: «Боже, как грустна моя Россия!»
 
«Книга проклятий, расплаты и мщения, пусть словесного, она по темпераменту, желчи, ярости не имеет ничего равного в ожесточенной белой публицистике, – так оценил «Окаянные дни» писатель Олег Михайлов. – Потому что и в гневе, аффекте, почти исступлении Бунин остается художником: и в односторонности своей – художником. Это только е г о боль, е г о мука, которую он унес в изгнание».
 
Бунин возмущался в «Окаянных днях: «Подумать только, надо еще объяснять то тому, то другому, почему именно не пойду служить в какой-нибудь Пролеткульт! Надо еще доказывать, что нельзя сидеть рядом с чрезвычайкой, где чуть не каждый час кому-нибудь проламывают голову, и просвещать насчет «последних достижений в инструментовке стиха» какому-нибудь хряпе с мокрыми от пота руками! Да порази ее проказа до семьдесят седьмого колена, если она даже «антиресуется» стихами!»
 
Бунин говорил, что он не может жить в новом мире и принадлежит к старому, к миру Гончарова, Толстого, Москвы, Санкт-Петербурга и поэзия только там, а в новом мире он ее не улавливает.
 
О возвращении в Россию Бунин не думал. Он давно решил – обратного пути нет. Хотя его не раз уговаривали, сулили блага, о которых в эмиграции он и не мечтал. Известно, что Ивана Алексеевич звал в Советский Союз Алексей Толстой, который вернулся на родину и – блаженствовал. Встречу с коллегой Бунин описал в очерке «Третий Толстой», вошедший в его хлесткие, сердитые «Воспоминания».
 
Толстой его соблазнял изо всех сил:
 
«В Москве тебя с колоколами бы встретили, ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…
 
Я перебил, шутя:
 
– Как же это с колоколами, ведь они у вас запрещены.
 
Он забормотал сердито, но с горячей сердечностью:
 
– Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля… У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету. Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии?
 
Я поспешил переменить разговор, посидел с ним недолго…»
 
Во время Второй мировой войны Бунин жил в маленьком приморском Грассе. С напряженным вниманием он следил за великой битвой, которую Россия вела с германскими завоевателями. Он горячо желал Родине победы. Даже его ненависть к большевизму как будто ослабла.
 
И даже Сталин уже не казался ему таким страшным. Писатель и сам был немало удивлен перемене своего настроения, когда вдруг стал тревожиться о безопасности советского лидера. Это было в дни Тегеранской конференции…
 
 
«Если бы немцы заняли Москву и Петербург, и мне предложили бы туда ехать, дав самые лучшие условия, – я отказался бы, – говорил Бунин. – Я не мог бы видеть Москву под владычеством немцев. Я могу многое ненавидеть и в России, и в русском народе, но и многое любить, чтить ее святость».
 
1 мая 1945 года Иван Алексеевич писал своему другу в Париж: «Поздравляю с Берлином! «Mein Kampf»… повоевал так его так! Ах, если бы поймали да провезли по всей Европе в железной клетке!» Это – уже про Гитлера…
 
После войны писателя снова стали звать в Россию. В Кремле, вероятно, рассчитывали, что старик – Бунину было уже хорошо за семьдесят – расслабится, замученный ностальгией, пустит слезу и… Тем более, Бунин мучился от безденежья, почти бедствовал. К тому же вернулись из-за границы еще до войны писатели Горький, Куприн, Алексей Толстой. Потом певец Вертинский...
 
Это была бы огромная победа Сталина – сломить волю ненавистника большевиков, заставить его взлюбить СССР. Ответственную миссию по возвращению Бунина на родину возложили на известного советского поэта и писателя Константина Симонова.
 
Они встречались в Париже несколько раз. Разговаривали душевно, откровенно. Бунин, седой, сухопарый старик с бездонными, синими глазами поведал Симонову, «что двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года я, написавший все, что писал до этого, в том числе "Окаянные дни", я по отношению к России и к тем, кто ею ныне правит, навсегда вложил шпагу в ножны…»
 
Однако возвращаться на родину Бунин не захотел. «Поздно, поздно… отвечал он. – Я уже стар, и друзей никого в живых не осталось. Из близких друзей остался один Телешов, да и тот, боюсь, как бы не помер, пока приеду. Боюсь почувствовать себя в пустоте. А заводить новых друзей в этом возрасте поздно. Лучше уж я буду думать обо всех вас, о России – издалека. Да и по правде говоря, – другой вам этого не скажет, а я признаюсь, – очень привык к Франции, как‑никак уже двадцать пять лет здесь, привычка ко всему: к квартире, к прогулкам, к образу жизни… Франция стала для меня второй родиной».
 
На прощанье Симонов решил устроить для Бунина чисто русский ужин, для этого заказал в Москве, в Елисеевском соответствующие продукты. Угощались на квартире писателя. «Бунин был в добром настроении, – вспоминал Симонов. – Пожалуй, все это его немножко тронуло и показалось забавным. А, кроме того, его просто радовало присутствие на столе черного хлеба, калачей, селедки, любительской и копченой колбасы – всей этой полузабытой, особенно за годы войны, русской еды. Помню, как он ел эту любительскую колбасу и, смеясь, приговаривал: "Да, хороша большевистская колбаска!.. "»
 
Рассердился ли Сталин, что Бунин отказался вернуться в Россию? Неведомо. Но при жизни писателя его книги так и не публиковались в СССР. Лишь в 1956 году, когда началась хрущевская "оттепель", вышло первое собрание сочинений Бунина. Так великий русский писатель, спустя много лет после отъезда в эмиграцию, вернулся в Россию…
 
Когда Бунина «разрешили», его бросились читать. Читали долго, годами, десятилетиями, с удовольствием, вчитываясь в детали и зачитываясь подробностями. Книги переходили по наследству, их снова читали. У многих на полках стояли тома Бунина с затертыми страницами, шатающимся переплетом, а то и вовсе развалившиеся. Эти дряхлые книги – знак особого уважения к писателю, его сочинениям.
 
Бунина читают и сейчас. Дома, на скамейках в парках, в вагонах метро. Иные уже не листают страницы, а глядят в экраны планшетов, айфонов. Но все-таки это не то: Иван Алексеевич – писатель почтенный и привычки у него были стародавние. Он любил шелест травы, бормотанье упавших листьев, плесканье воды. Шелест страниц – как раз в унисон. И скрип переплета – тоже…
 
 
Валерий Бурт
Ответить

Фотография Ученый Ученый 24.10 2020

ты представить себе не можешь, как тебя любят, как тебя читают в России…

До 1956 г. Бунина в СССР не издавали, а в 70-е годы издавали много, были даже опубликованы части автобиографического романа Жизнь Арсеньева.

Ответить

Фотография Ученый Ученый 24.10 2020

– Не придирайся, пожалуйста, к словам. Ты и представить себе не можешь, как бы ты жил, ты знаешь, как я, например, живу? У меня целое поместье в Царском Селе, у меня три автомобиля… У меня такой набор драгоценных английских трубок, каких у самого английского короля нету. Ты что ж, воображаешь, что тебе на сто лет хватит твоей Нобелевской премии?

Алексей Толстой и Горький действительно жили в СССР в прекрасных материальных условиях, но должны были отрабатывать свои особняки и пайки выполнением множества литературных и политических заданий советского руководства. Раздражительный и самолюбивый Бунин вряд ли бы на это согласился.

Ответить

Фотография Ученый Ученый 24.10 2020

Став лауреатом Нобелевской премии, Иван Алексеевич Бунин получил солидное вознаграждение — 170 331 шведскую крону. Часть денег он передал русским эмигрантам.

 

 

Речь Ивана Бунина по случаю вручения ему Нобелевской премии

 

10 декабря 1933 года

 

Ваше Высочество, милостивые государыни, милостивые государи.

 

Девятого ноября, в далекой дали, в старинном провансальском городе, в бедном деревенском дому телефон известил меня о решении Шведской академии. Я был бы неискренен, если бы сказал, как говорят в подобных случаях, что это было наиболее сильное впечатление во всей моей жизни.

 

Справедливо сказал великий философ, что чувства радости, даже самые редкие, ничего не значат по сравнению с таковыми же чувствами печали. Ничуть не желая омрачать этот праздник, о коем я навсегда сохраню неизгладимое воспоминание, я все-таки позволю себе сказать, что скорби, испытанные мною за последние пятнадцать лет, далеко превышали мои радости. И не личными были эти скорби — совсем нет! Однако твердо могу сказать я то, что из всех радостей моей писательской жизни это маленькое чудо современной техники, этот телефонный звонок из Стокгольма в Грасс дал мне как писателю наиболее полное удовлетворение.

 

Литературная премия, учрежденная вашим великим соотечественником Альфредом Нобелем, есть высшее увенчание писательского труда! Честолюбие свойственно почти каждому человеку и каждому автору, и я был крайне горд получить награду со стороны судей столь компетентных и беспристрастных. Но думал ли я девятого ноября только о себе самом? Нет, это было бы слишком эгоистично. Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской академии.

 

Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику. Ибо кто же я? Изгнанник, пользующийся гостеприимством Франции, по отношению к которой я тоже навсегда сохраню признательность. Господа члены Академии, позвольте мне, оставив в стороне меня лично и мои произведения, сказать вам, сколь прекрасен ваш жест сам по себе. В мире должны существовать области полнейшей независимости. Несомненно, вокруг этого стола находятся представители всяческих мнений, всяческих философских и религиозных верований. Но есть нечто незыблемое, всех нас объединяющее: свобода мысли и совести, то, чему мы обязаны цивилизацией. Для писателя эта свобода необходима особенно, — она для него догмат, аксиома. Ваш же жест, господа члены Академии, еще раз доказал, что любовь к свободе есть настоящий религиозный культ Швеции.

 

И еще несколько слов — для окончания этой небольшой речи. Я не с нынешнего дня ценю ваш королевский дом, вашу страну, ваш народ, вашу литературу. Любовь к искусствам и к литературе всегда была традицией для Шведского королевского дома, равно как и для всей благородной нации вашей. Основанная славным воином, шведская династия есть одна из самых славных в мире. Его величество король, король-рыцарь народа-рыцаря, да соизволит разрешить чужеземному, свободному писателю, удостоенному вниманием Шведской академии, выразить ему свои почтительнейшие и сердечнейшие чувства.

 

https://diletant.med...icles/45245443/


Король Швеции вручает Бунину Нобелевскую премию

KMO_090317_01050_1_t218_174251.jpg

Ответить