←  Позднее Средневековье, или эпоха Возрождения

Исторический форум: история России, всемирная история

»

Предпосылки Варфоломеевской ночи

Фотография Стефан Стефан 31.08 2017

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ [франц. la nuit de la Saint Barthélemy], название, к-рое получили события в Париже в ночь с 23 на 24 авг. (т.е. перед днем памяти ап. Варфоломея) 1572 г., «избиение» гугенотов, собравшихся на свадьбу франц. принц. Маргариты Валуа и Генриха Бурбона, кор. Наварры (буд. франц. кор. Генриха IV). Один из самых кровавых эпизодов религ. войн между католиками и гугенотами во Франции; до наст. времени В.н. воспринимается как символ религ. фанатизма.

 

Правительство кор. Карла IX и его матери Екатерины Медичи, не сумев предотвратить гражданские войны, начавшиеся в 1562 г., старалось лавировать между «партиями» гугенотов и католиков. Неоднократно предпринимались попытки замирить страну путем установления сосуществования этих конфессий. В 1570 г. был подписан Сен-Жерменский мир, к-рым правительство, опасавшееся чрезмерного усиления ультракатолич. партии, возглавляемой лотарингскими герцогами Гизами, предоставило гугенотам уступки. Представители гугенотов были включены в Королевский совет, где особое влияние приобрел адмирал Гаспар де Колиньи, фактический руководитель франц. гугенотов. Мир должен был скрепить брак сестры короля Маргариты Валуа и вождя гугенотов Генриха Бурбона.

 

18 авг. 1572 г. состоялась свадьба. На церемонию съехались наиболее видные представители гугенотского дворянства. В Париже, большинство населения к-рого оставалось католич., широко распространились слухи о гугенотском заговоре, целью к-рого называли в т.ч. и убийство короля. 22 авг. Колиньи был ранен выстрелом из аркебуза в руку. Стрелявший успел скрыться, но, как выяснило следствие, стреляли из дома человека, связанного с семейством Гизов. Гугеноты потребовали от короля наказать герц. Генриха Гиза, виновного, по их мнению, в покушении. В пятницу и в субботу заседал своеобразный «кризисный комитет»: король, Екатерина Медичи, брат короля герц. Анжуйский, маршал Таван, канцлер Бираг и еще неск. вельмож, ‒ был принят план нанесения превентивного удара гугенотам, уничтожения собравшихся в Париже представителей кальвинист. аристократии. Примерно в 2 ч. ночи к дому Колиньи явились люди Гиза, к к-рым примкнули солдаты из королевской охраны. Они убили адмирала и выкинули тело на улицу. Ворота города были закрыты, и началось массовое избиение гугенотов.

 

Утром разнеслась весть, что расцвел сухой боярышник на кладбище Невинноубиенных, это было интерпретировано как чудо: якобы Бог показывал, что католики начали «святое дело». Резня продолжалась еще неделю, перекинувшись из Парижа в нек-рые провинциальные города (Бордо, Тулузу, Орлеан, Лион). Полагают, что в Париже погибли ок. 2 тыс. чел. ‒ гугенотская знать и члены их семей, парижане, подозреваемые в кальвинизме. Общее число погибших по всей Франции в погромах кон. авг. ‒ нач. сент. составляло не менее 5 тыс. чел. Жизнь Генриху Бурбону и его кузену, младшему принцу Конде, сохранили, заставив их под угрозой смерти принять католичество.

 

Утром 24 авг. король отдал приказ о немедленном прекращении беспорядков, выступив с заявлением, что все случилось по его воле. Но он не аннулировал прежний Сен-Жерменский мир, а, напротив, подтвердил его статьи о религ. свободе на специальном заседании Парижского парламента, отменив лишь право гугенотов иметь собственные крепости и войска. В письмах, разосланных протестант. государям, правительство и близкие к нему публицисты утверждали, что король не покушался на религ. свободу подданных. Речь якобы шла о ликвидации гугенотского заговора против короля, но вмешательство парижской черни привело к излишнему кровопролитию. Папе Римскому Григорию XIII и испан. кор. Филиппу II Екатерина Медичи писала, что случившееся есть осуществление давнего ее плана восстановить католич. единоверие в стране. Известия о В.н. были с радостью встречены в Риме и Мадриде и вызвали озабоченность в Англии, Германии и Польше. Царь Иоанн IV Грозный осудил избиение мирных подданных (Лурье Я. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана Грозного / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. М.; Л., 1951).

 

Существует неск. концепций о событиях В.н. Первая, «классическая», возлагает ответственность на правительство, гл. обр. на Екатерину Медичи. В своем крайнем виде эта версия была высказана еще в гугенотских памфлетах. В той или иной степени она воспроизведена в романах О. де Бальзака, А. Дюма, П. Мериме, Г. Манна, в исторических экранизациях и популярных изданиях. В наст. время эта т.зр. существует в более смягченной форме, снимающей вину с Екатерины Медичи, поскольку разжигание религ. фанатизма никак не вяжется с предшествующей политикой королевы, и до и после В.н. делавшей все возможное, чтобы установить мир в стране (И.В. Лучицкий, Ж. Гарриссон). «Ревизионистская» концепция была предложена франц. исследователем Ж. Л. Буржоном, к-рый возлагает ответственность не на короля и правительство, а на заинтересованных в устранении Колиньи Гизов, кор. Испании Филиппа II и папу Римского. По мнению Буржона, 23‒24 авг. 1572 г. в Париже вспыхнул городской мятеж, где оголтелая жестокость толпы соседствовала с продуманным планом действий его закулисных руководителей, использовавших недовольство парижан растущими налогами и наступлением короля на старые городские вольности. Представители 3-го направления стремятся объяснить события, рассматривая их глазами участников. По мнению Б. Дифендорф, антигугенотская спонтанная реакция была вызвана не происками иностранной агентуры и не случайным стечением обстоятельств, но вытекала из стремления католиков предотвратить распад общества в результате религ. раскола. Для Р. Десимона события 1572 г., как и вся история религ. войн, укоренены в глобальных социальных изменениях. В.н. была вызвана сопротивлением традиц. городской системы новой логике абсолютизма, менявшей само существо связи индивида и общества. Для Д. Крузе, чьи исследования основаны на анализе большого числа различного рода памфлетов, «летучих листков», дневников и мемуаров, политических трактатов, памятников худ. лит-ры и живописи, В.н. была порождена конфликтом 3 идей: 1) ренессансной гуманистической монархии, основанной на неоплатонической идее всеобщей любви и единения; мистический акт свадьбы призван был покончить с распрями и войнами и установить «золотой век»; 2) тираноборческой традиции, согласно к-рой король только тогда король, когда он справедлив и правит по воле народа, а если он становится тираном или руководим тиранами, то бороться с ним можно любыми средствами, на первых порах такие настроения были в большей степени свойственны гугенотам; 3) представления о государе как главе «общины верных», ответственного перед Церковью и Богом за спасение душ своих подданных. Гугеноты были страшны католикам не только сами по себе, но еще и тем, что вызывают неминуемый гнев Божий и приближают конец света. «Христианнейший король» должен выполнить волю Божию и дать приказ истребить еретиков; в противном случае он сам может быть заподозрен в пособничестве диаволу.

 

В.н. не принесла выгод королевской власти: война вспыхнула с новой силой, кальвинист. дворянство и города оказали ожесточенное сопротивление католикам. В ходе последующих войн правительство вынуждено было идти им на уступки. Но гугеноты взяли курс на создание практически независимого гос-ва на юге и юго-западе Франции. Однако, безусловно, В.н. явилась своеобразным шоком для французов. Гугеноты ждали ее повторения, католики боялись реванша ‒ «Варфоломеевской ночи для католиков». Но несмотря на то что ожесточенные сражения религ. войн продолжались еще четверть века, ничего подобного во Франции больше не повторилось. В.н. явилась своеобразной точкой отсчета в начавшемся процессе эволюции франц. католицизма в сторону большего внимания к внутренней религиозности человека.

 

 

 Лит.: Лучицкий И.В. Гугенотская аристократия и буржуазия на юге после Варфоломеевской ночи (до Булонского мира). СПб., 1870; Garrisson J. La S. Barthélemy. Brux., 1987; idem. Le massacre de la S. Barthélemy: Qui est responsable? // L’histoire. 1989. Vol. 126. P. 50‒55; Bourgeon J.-L. Charles IX et la S. Barthélemy. Gen., 1995; idem. L’assassinat de Coligny. Gen., 1992; Diefendorf B. Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in 16th Century. P.; N.Y.; Oxf., 1991; Crouzet D. La nuit de la S. Barthélemy: Un rêve perdu de la Renaissance. P., 1995; Варфоломеевская ночь: Событие и споры: (Мат-лы «круглого стола», май 1997 г.) / Под ред. П.Ю. Уварова. М., 2001; Десимон Р. Варфоломеевская ночь и парижская «ритуальная революция» // Там же. С. 138‒189; Эрланже Ф. Резня в ночь на св. Варфоломея: Пер. с франц. СПб., 2002.

 

Уваров П.Ю. Варфоломеевская ночь // Православная энциклопедия

 

http://www.pravenc.ru/text/154387.html

Ответить

Фотография Ученый Ученый 31.08 2017

тираноборческой традиции, согласно к-рой король только тогда король, когда он справедлив и правит по воле народа, а если он становится тираном или руководим тиранами, то бороться с ним можно любыми средствами, на первых порах такие настроения были в большей степени свойственны гугенотам;

Эту казалось бы либерально-революционную идею подхватили иезуиты, которые до такой степени терроризировали европейских монархов, что те добились от папы запрета ордена Иисуса. В частности иезуиты причастны к убийству Генриха 3 и Генриха 4, по крайней мере они всячески прославляли цареубийц.

Ответить

Фотография Стефан Стефан 31.08 2017

После заключения Сен-Жерменского договора (1570 г.) вновь вступает в свои права привычная логика или, скорее, геополитика Французского государства. Ни для кого, кроме Гизов и их парижских союзников, тесно с ними связанных, и речи быть не может о том, чтобы подчинить королевство имперским ультракатолическим устремлениям какого-то Филиппа II, и поэтому, как это и ранее случалось в периоды разрядки или даже оттепели, коими изобилует история монархии во Франции, с 1570 года для гугенотов в стране наступает время поблажек и послаблений. На непродолжительное время они получают возможность пользоваться некоторой, впрочем, довольно ограниченной, свободой. Правители страны более благосклонно взирают на то, что находится по ту сторону Рейна и пролива Ла-Манш: на друзей французских {233} протестантов ‒ лютеран Германии, Нидерландов и Англии. Екатерина, как профессиональная сваха, уже присматривается к возможности женить своего сына Генриха, герцога Анжуйского, на Елизавете Английской. А Елизавета, хоть и не очень верит в такую возможность, «развлекает публику», любезничая с французами по этому поводу в дипломатической переписке. Можно же и пожеманничать ради достижения разрядки или взаимопонимания, хоть оно едва отмечено сердечностью. Не останавливаясь перед риском нанести оскорбление Филиппу II, флорентинка задумывается о возможности вернуть себе влияние на Миланскую область (это было давней мечтой ее свекра Франциска I, которым она всегда восхищалась и которому стремилась подражать, в частности предлагая некоторые «новые» решения политических вопросов). Отнюдь не впадая в протестантство, она тем не менее подумывала о перестройке внутренних структур католической Церкви при содействии Англии и Империи, пренебрегая отношением Испании к этим планам.

 

В осуществлении своих планов она рассчитывает опереться опять же на своего любимого сына ‒ герцога Анжуйского и на троицу своих итальянских советников (Гонди, Невера, Бирага18), а также на неизменную группу центристов, состоящую из аристократов и сановников (молодого Монморанси, Лобеспина, Морвилье19). Обе группы вскоре разойдутся во мнениях, поскольку итальянцы занимают крайние позиции в своем католицизме, в отличие от умеренных католиков, таких как Лобеспин. А Екатерина желает теперь связать с судьбой французской короны и партию гугенотов, поставив ее в подчиненное положение. С этой целью она вынашивает планы женитьбы молодого вождя кальвинистов Генриха Наваррского из семейства Бурбонов на своей дочери Маргарите Валуа. Старый прием матримониальной стратегии! Он используется ради того, чтобы попытаться такой женитьбой связать всех Бурбон-Конде с интересами старшей ветви рода. Людовик XIV не будет оригинален, когда в свое время решит выдать своих {234} внебрачных дочерей последовательно за трех наследников семейства Конде-Конти. Это своего рода заимствование техники прививки «корзинкой», используемой садоводами, когда на один ствол прививается несколько ветвей так, чтобы они сходились вместе выше пенька-подвоя. Екатерина помышляет о национальном единстве, но, действуя таким образом, тем самым ipso facto исключает из него ультракатолическую партию Гизов. При этом Екатерина ‒ добропорядочная мать семейства ‒ доходит до применения при помощи своего сына, герцога Анжуйского, мер физического воздействия ‒ избиения юной принцессы Маргариты Валуа, когда та позволяет себе влюбиться в молодого герцога Гиза, что грозит поставить под вопрос наваррские планы ее матери.

 

А у гугенотов Колиньи вскоре после заключения Сен-Жерменского мира возвращается ко двору и пожалован королевской милостью Карла IX. Оставаясь главой протестантской организации, он опирается на высших представителей гугенотского движения, низовые звенья которого сохраняются во многих регионах страны. Организацию питают более или менее регулярно поступающие взносы ее членов. Это, видимо, первый в новой истории Франции пример «партийной» организации (Католическая лига вскоре станет вторым такого рода примером). Адмирал, по правде говоря, отнюдь не ограничивается подражанием Екатерине, которая, как мы видим, поглядывает за Ла-Манш, замышляя маловероятную женитьбу своего сына на королеве Елизавете. Колиньи прежде всего гугенот, но он к тому же истинный француз и реалист, и он не поглядывает за пролив, и его внимание привлекает лишь то, что находится по эту сторону Ла-Манша. Здесь он ставит себе целью поддержать только что вспыхнувшее в Нидерландах восстание против испанского владычества. Именно на этой почве он намерен проводить сильную национальную политику. Такая политика не должна быть стеснена всякого рода запретами и ограничениями, которые столь часто выдвигались интегристами мадридской ориентации и противоречили государственным интересам Лувра или Фонтенбло. Колиньи пытается даже осуществить некоторые практические шаги в этом направлении: с горсткой единомышленников-кальвинистов в 1560-х годах он предпринимает попытку (совершенно безуспешную) колонизовать Флориду. Он устремляет свой взор не за пролив, а за океан…

 

И вот произошло совпадение во времени: Карлу IX, родившемуся в 1550 году, пошел 20-й год, и он был бы рад {235} освободиться от гнетущей материнской опеки. Появление возможности сделать свой собственный политический выбор совпадает по времени с наличием множественности предлагаемых разными поколениями решений. Противоречия между Екатериной и Карлом IX становятся прообразом грядущих расхождений (правда, обратных по своей направленности) между королевой-матерью и другим ее сыном ‒ герцогом Анжуйским, будущим королем Генрихом III, который унаследует трон после смерти Карла. Екатерина, конечно, не прочь потревожить Филиппа II перспективой (весьма, правда, маловероятной) английского брака Генриха Анжуйского. Однако с присущей ей осторожностью она вовсе не склонна пойти на окончательный разрыв с испанцами, что неизбежно случилось бы, возьмись Франция оказывать помощь против них мятежному населению Голландии. Но Карл ‒ молодой человек, жаждущий славы, и ему чужды опасения матери. Что касается смелой политики во Фландрии, то он примыкает к Колиньи, которого ласково называет своим отцом, и полностью поддерживает его планы. Так сходятся линии дворцовых интриг королевы-матери, стремящейся сохранить свою власть, и сына, желающего избавиться от ее опеки, со стратегическими линиями государственной политики, принимающей (или не принимающей) в расчет целесообразность пронидерландской или антииспанской ориентации.

 

В этой обстановке возникает тонко рассчитанный Екатериной контрзамысел, который так долго и старательно вынашивался ею, что после своего провала обернулся против своей вдохновительницы, породив сокрушительные «побочные результаты». С июля 1572 года королева-мать замышляет убийство Колиньи руками кого-нибудь из окружения Гизов. При этом было бы достигнуто несколько целей одновременно: устранение Колиньи позволяло скомпрометировать Гизов, которых обвинили бы в стремлении продолжать традицию кровной мести, издавна сложившуюся в их отношениях с родом Шатийон-Колиньи (адмирала, как известно, обвиняли в том, что он не скрыл своего удовлетворения при известии об убийстве протестантом Польтро де Мере старшего Гиза20). Для Екатерины важно было «заполучить обратно» Карла IX, которого ликвидация Колиньи освободила бы наконец от {236} влияния слишком любимого им наставника и который стал бы вновь прислушиваться лишь к советам своей матери. Таким образом королева достигала двоякой или даже троякой цели, поскольку одновременно избавлялась бы и от Гизов (опозоренных убийством, которое стали бы приписывать им), и от Шатийон-Колиньи, «устраненных» в лице главы их семейства. А брак католички Маргариты Валуа с кальвинистом Генрихом Наваррским, много терявшим со смертью своего фактического опекуна, каким являлся для него адмирал, и уже обреченным на скорый переход в католичество, обещал принести весьма щедрые плоды на ниве руководимой Екатериной борьбы за национальное согласие. Ей досталась бы почетная роль умиротворительницы соперничающих сторон.

 

Затея во многом спорная, но имеющая, однако, некоторые прецеденты в истории Франции. Попытка политического убийства в 1572 году не первая и не последняя в этом ряду. С точки зрения открывавшихся ею перспектив было бы, возможно, лучше, если бы она удалась. Однако этого не случилось. 22 августа 1572 г. (через пять дней после пышной свадьбы Генриха Наваррского и Маргариты) один из служителей и подручных семейства Гизов ‒ Морвер стреляет в Колиньи из аркебузы, но рана несмертельна. Немедленно все подозрения гугенотов падают сначала на лотарингцев, а затем и на королеву-мать.

 

Первоначально ‒ и самые надежные свидетели это подтверждают ‒ ничто из того, что вскоре станет ночью Святого Варфоломея, ни в коей мере не замышлялось, хотя предчувствие чего-то подобного уже давно «носилось в воздухе». Но развитие событий все более и более ускользало из-под контроля главных действующих лиц. Потребовалось совпадение разнородных факторов, чтобы все это вместе привело ко всеобщей резне. Не будем, однако, обелять и снимать ответственность со всех и с каждого: «виновными» в этом были умонастроения, свойственные тому времени, ‒ в них таились скрытые причины любого погрома.

 

Вернемся к рассмотрению развития событий. После неудачного выстрела Морвера Екатерина почувствовала грозящую ей опасность. Вечером 23 августа она говорила с обычными своими приближенными, а также и с некоторыми другими людьми, которые случайно оказались поблизости. Это были прежде всего итальянцы (Бираг, Невер, Гонди-Рец), затем Ангулем (побочный сын Генриха II), Таванн и, конечно, герцог Анжуйский, а также ‒ несколько позднее ‒ и Гизы. {237}

 

Возникла необходимость пойти на «крайние меры». Чтобы обезопасить виновных (Екатерину, Анжуйского и Гизов), теперь следовало убить уже не одного, а несколько десятков протестантских руководителей, съехавшихся в Париж на только что состоявшуюся свадьбу Генриха Наваррского. Пощадить должны были одних лишь членов королевской фамилии (самого Генриха и Конде). Однако, чтобы начать бойню, нужно было заручиться согласием Карла IX. И в конце концов, поддавшись давлению на него со всех сторон, поздним вечером король уступил уговорам и дал согласие на избиение гугенотских вождей. Убийствами заговорщики надеются устранить всех тех, кто выдвигает обвинения против организаторов покушения и может представлять опасность. Эти убийства совершаются 24 августа 1572 г. между 3 и 5 часами утра. Колиньи и все наиболее видные представители гугенотской аристократии гибнут от рук внезапно напавших на них солдат Гиза и короля. Следовательно, продуманная и организованно направляемая «ночь длинных ножей» завершилась до наступления дня. На данном этапе эта акция была и неблаговидной, и преступной, но все еще позволяла надеяться на возможность держать ее под каким-то контролем, направлять по воле правительства, будь то и воля преступная…

 

Однако начиная с 5 часов утра 24 августа 1572 г. происходит непоправимое: правители теряют контроль над ситуацией. Теперь на сцену выходит парижский народ, и это слово здесь обозначает отнюдь не только «простонародье», но и прежде всего местных руководителей органов муниципальной власти и отрядов ополчения (приверженцев Гизов) ‒ тут «и полицейское начальство, и командиры квартальных стражников, и их десятники» вкупе с богатыми торговцами, младшими армейскими офицерами, ремесленниками и… проходимцами всех мастей. Королевское правительство хоть и предпринимает несколько похвальных попыток сдержать разгул страстей, но оказывается совершенно не в состоянии обуздать разбушевавшихся горожан, давших волю своим чувствам, созвучным, по их мнению, официальным установкам. В течение нескольких дней ‒ и особенно в воскресенье, 24 августа, в понедельник и во вторник ‒ шло поголовное истребление гугенотов: старых и малых, женщин, детей и нерожденных младенцев, протестантской элиты, среднего класса, ремесленного люда ‒ и разграбление их имущества. Затем мало-помалу накал страстей начинает спадать. Было ли убито в эти дни в Париже, население которого, хотя и поредевшее в ходе войны, все еще {238} составляло почти 300 000 жителей, 3000 или, может быть, 4000 человек? Историки и сейчас продолжают об этом спорить.

 

В дюжине провинциальных городов, где в период с августа по октябрь 1572 года прошли свои, местные, варфоломеевские ночи, они принимали форму то городских погромов (как в Париже утром 24 августа), то просто массовых избиений, организованных слишком старательными местными властями (как это было поначалу и в столице в первую «ночь длинных ножей»). Однако, как в одном, так и в другом случае ни Карл IX, ни его правительство не имели отношения к этим событиям. И уж в том, что касается провинции, умысла королевской власти обнаружить нельзя.

 

Эти события освещены в трудах двух историков ‒ Жанин Гаррисон и Наталии Дэвис, причем вторая подчас обогащает нюансами заключения первой. Опираясь на их труды, попытаемся предложить объективный анализ происшедшего.

 

Варфоломеевская ночь ‒ мятеж на религиозной почве, последовавший за убийствами, совершенными по приказу правителей, и вылившийся в события, далеко перекрывшие по своему значению сами эти убийства. Задачей при этом было прежде всего насильственное восстановление «истинности» ‒ истинной католической веры, поруганной гугенотами. Разве не гугеноты в 1571 году, уже после заключения Сен-Жерменского мира, вызвали возмущение народа разрушением Гастинского креста, воздвигнутого в память о «заслуженном» наказании, которому были подвергнуты двое купцов-протестантов, скрывавших у себя сторонников «женевской веры»? Варфоломеевской ночью надо было очистить Париж от «еретической скверны», от «надругательств над верой», проистекавших не только из действий протестантов, но уже из самого факта их присутствия в столице. И разве они не творили стократ надругательств над скульптурами святых и Девы Марии, не профанировали то, что свято?..

 

Собравшись в толпы, убийцы совершают над своими жертвами обряд очищения огнем и водой: после 24 августа их тела, живые или мертвые, сбрасывают в Сену или сжигают. Среди парижан многие слишком долго страдали от нищеты и нехватки продуктов питания, вызванных постоянно возобновлявшимися после 1561 года войнами. Им проще всего видеть причину своих страданий в гугенотском движении. Именно оно ‒ помимо своей воли ‒ стало первопричиной всех несчастий. В протестантах видят зачинщиков всех конфликтов, ввергнувших страну в нищету. Само существование во Франции этих {239} безбожных еретиков навлекло на нее Божий гнев (таким образом и сама она в какой-то мере стала грешной). А Божий гнев нашел свое выражение в различного рода катастрофах (голодные годы, войны, эпидемии, наводнения и прочие стихийные бедствия). Выход один ‒ уничтожать кальвинистов, ибо известно: сдохнет гадина ‒ высохнет яд. Последняя книга Пятикнижия и Апокалипсис в горячечных проповедях с алтарей дают десятки образцов текстов, оправдывающих подобные избиения.

 

Городские массы, жаждущие восстановления порядка в обществе и сакральной иерархии, берут в свои руки отправление правосудия. Они действуют тем более решительно, что королевское правительство само подтолкнуло их к этому, организовав первые убийства, которые несколько позже его же и напугали. Как бы то ни было, среднее звено муниципального начальства не только действовало вместе с убийцами, но и по собственной воле возглавляло их отряды. Разгул насилия таким образом в глазах насильников выглядит как что-то законное, и законное вдвойне, поскольку церковники ‒ особенно в Бордо ‒ всячески раздувают вспыхнувшие страсти.

 

К тому же Господь дает тому свое благословение: в полдень в понедельник, 25 августа 1572 г., на кладбище Невинно убиенных, в святейшем из всех святых мест, случилось чудо ‒ зацвел боярышник. Теперь убийства творятся ради причастности к святому делу, а не ради собственного обогащения. Грабежи, которыми при этих событиях действительно сопровождаются убийства, играют побочную роль: нельзя серьезно утверждать, будто подспудной причиной этих убийств была классовая борьба, желание бедняков раз и навсегда покончить с богачами. Конечно, во всех социальных группах было немало гугенотов, и больше всего их сторонников ‒ потенциальных жертв резни ‒ было среди высших представителей буржуазии и дворянства. Однако как с одной, так и с другой стороны, как среди убийц, так и среди убитых были и люди состоятельные, и бедняки.

 

Дегуманизация жертв, мужчин и женщин, в глазах их губителей, позволявшая с еще большей легкостью обрекать их на смерть, проявлялась в надругательствах над телами погибших: им вырезали внутренности, отрезали половые органы и т.п. В первую очередь подобному осквернению был подвергнут труп Колиньи. Никакого уважения к тем, кого не хотели считать людьми и видели в них лишь отребья рода человеческого. Над всем этим воцаряется нечто подобное атмосфере {240} мрачного празднества, которая действует как настоятельный призыв принять в нем участие: колокольный звон зовет парижан к вечерне. А накануне при королевском дворе состоялась свадьба Генриха Наваррского и Маргариты, закончившаяся праздничным балом-маскарадом, ставшим неким прообразом грядущих событий: на нем принцы-гугеноты (Конде и Наваррский) были сначала в облачении странствующих рыцарей, а затем переоделись в турок с зелеными тюрбанами на головах и были низвергнуты в ад тремя сыновьями Екатерины (Карлом IX, герцогом Анжуйским и Алансоном), в костюмах ангелов-воителей, а потом переодевшихся в амазонок, вооруженных луком и стрелами и с обнаженными бюстами.

 

Стала ли Варфоломеевская ночь переломным событием, с которого начался спад политико-религиозной конъюнктуры, для всего, что было связано с гугенотским движением? В самой постановке такого вопроса содержится ответ: действительно, начиная с 1572 года рост протестантской партии застопорился. В некоторых отношениях она не вернет себе прежнего положения на протяжении последующих веков. Поток обращений в кальвинистскую веру хоть и не иссякает полностью (он будет существовать во все времена), но слабеет год от года. Набирает силу обратное явление ‒ возврат верующих к исконному католицизму. Зачем связывать свою судьбу с делом явно бесперспективным: бежать с тонущего судна свойственно не только крысам. К тому же протестантским группировкам был нанесен убийственный урон в боевых столкновениях и в результате репрессий. Их численность резко пошла на убыль и вследствие массового исхода гугенотов в направлении Женевы, Германии, Нидерландов и Англии. Так волей-неволей протестантская партия была вынуждена взять курс на сохранение численности на уровне примерно миллиона человек или немного меньше (5% населения Франции). Эта норма станет канонической для XVII века, во всяком случае до отмены Нантского эдикта.

 

Но пострадали в результате всех этих событий не только протестанты. Королевская власть, виновница происшедшего, в свою очередь, справедливо «получила по заслугам» (как ни вульгарно это выражение, оно вполне уместно в данном случае). Уважительное отношение народа к монархии, словно множество нитей, связывало ее с глубинной сущностью страны, оказалось потерянным, эти связи порвались или ослабли. В самом деле, как скрыть тот факт, что сам король Карл IX, подстрекаемый, конечно, своей матерью Екатериной и братом ‒ {241} герцогом Анжуйским, непосредственно виновен в некоторых ночных убийствах, послуживших детонатором катастрофы? Потускнел ореол святости, окружавший личность короля, будь он из рода Валуа или даже самого Капета. Два цареубийства, которые состоятся в 1589 и в 1610 годах, и станут первыми успешными в длинном ряду подобных актов долгой истории рода Капетингов, явятся свидетельством того, что наступили изменения в массовом сознании и, может быть, исчезло навсегда то, что ранее вызывало почтение к действующим институтам государства.

 

Крушение мифа о непогрешимости монарха происходит прежде всего в умах протестантов, глубоко потрясенных убийствами единоверцев. И само собой разумеется, что в отрицании легитимности королевской власти (подводящем к мысли о суверенитете народа) по-прежнему доминирует ‒ для «еретического» сектора общественной мысли ‒ концепт всевластия Господа. Ибо быть настоящим гугенотом значит оставаться всегда и везде убежденным теоцентристом. Но теперь высшая воля небес будет направлять свою мощь прежде всего представительным собраниям, как дворянским, так и прочим, которые предстают как выразители воли всей нации (они смогут передавать затем свои полномочия монарху по контракту, сохраняя над ним свой контроль). При этом Всевышний больше уже не станет оставлять инициативу в земных делах в руках светского властителя, который, начав с лучших намерений, всегда может впоследствии поддаться своим неблаговидным прихотям.

 

Среди многочисленных антимонархических памфлетов, вышедших из-под пера женевских сектантов в период, последовавший за ночью Святого Варфоломея, отметим сочинение Теодора Беза «Права государственной власти на ее подданных», французское издание которого вышло в 1574 году. В своем произведении этот выдающийся теолог и глава гугенотской партии оправдывает восстания, признавая их законными, и вновь подтверждает мысль о существовании договора между народом и суверенным правителем. Без считает, что такой договор в любой момент может быть расторгнут народом в одностороннем порядке в том случае, если суверен, ‒ существование которого имеет смысл, лишь пока он служит своим подданным, но не наоборот, ‒ перестанет выполнять свои обязанности или обещания. Без наделяет дворянскую верхушку и городскую буржуазию правом требовать соблюдения прерогатив народа в противостоянии с королем в том {242} случае, если он стал деспотом, как это и произошло, по мнению автора «Прав…», с Карлом IX в кровавые дни 1572 года.

 

В другом произведении под названием «Взять реванш в борьбе с тиранами»21 (1577 г.) автор трактует ряд аналогичных вопросов и обрушивается на Макиавелли, которого характеризует как защитника тирании. Более оригинален и столь же проникнут идеями протестантов «Будильник для французов» (по всей видимости, публикация относится к 1575 г.22). Его автор предлагает осуществлять наследственную передачу королевской власти лишь с одобрения выдвинутых народом выборщиков. Он одним из первых дает высокую оценку альбигойской ереси XIII века. Он восстает против добровольного рабства, в которое отдают себя народные массы. Этому рабству дает объяснение Ла Боэси в своем памфлете «Один ‒ против». По его мнению, это рабство обусловлено совокупностью различных факторов, которые сводятся им в три группы: во-первых, это обычай и привычка; далее у него следует благоговение, которое подданные питают к религиозной обрядности и всему сакральному, то есть к тому, что поддерживает и венчает тиранию; и наконец, он указывает на механизм умножения страха ‒ деспот окружает себя способными на все клевретами, каждый из которых, в свою очередь, подбирает себе приспешников, так же действуют и они, и в конце концов все население оказывается в руках хорошо организованной сети устрашения, или, как мы сказали бы сейчас, ‒ «аппарата» устрашения.

 

Приведем в заключение существенные соображения Франсуа Отмана. Этот бывший агент гугенотской партии предлагает в своем труде «Франко-Галлия» (1573‒1574 гг.) модель такой монархии, которая была бы ограничена в своих действиях вмешательством ассамблей, представляющих ее подданных, и в первую очередь дворян. Отман опирается при этом на примеры, почерпнутые из истории галлов и франков. Он отвергает древнюю легенду о троянских предках этих двух народов, которая в Средние века позволяла французской знати провозглашать себя потомками троянцев, считавшихся родоначальниками и галло-франков, и латинян, прочих галло-римлян. Часть французского дворянства вплоть до XVIII века будет идти по стопам Отмана и его эпигонов, отрицая троянские корни аристократии и связывая ее происхождение {243} с чисто германскими корнями (еще более, впрочем, мифическими). И все это так, будто германские корни способны были в дальнейшем помочь обоснованию проектов установления опеки над монархией со стороны дворянства и словно Людовик XV смог бы однажды стать Меровеем или Хлодионом Волосатым.

 

Но если не заглядывать так далеко вперед и вернуться к рассматриваемому нами периоду, то для протестантов весь этот фейерверк идей Беза, Отмана и других погаснет столь же быстро, как сгорает кучка соломы. Как только станет ясно, что у Генриха III не будет ребенка мужского пола, гугеноты, начиная с их идеологов, станут приверженцами крепнущей легитимности их единоверца Генриха Наваррского, потомка Людовика Святого. Но если Беарнец и сумел постепенно добиться признания своих прав на королевский трон, то вовсе не благодаря своему демократизму (хотя ему очень хорошо удавалось польстить нравам широких масс), а благодаря присущему ему обостренному чувству национального единения в духе Салической правды и качеств, унаследованных с кровью Капетингов. Элементы конституционного или даже демократического порядка, найденные гугенотами и оставленные ими без дальнейшей разработки, будут ‒ вот парадокс! ‒ использованы их врагом ‒ Католической лигой, стремившейся передать судьбы страны в руки тех, конечно, кто был бы верен Господу и, следовательно, верен массам и ультракатолическим центрам. От римского интегризма до парижского популизма остается теперь всего один шаг, и он будет легко сделан. Таким образом, можно утверждать, что в этом отношении в дальней перспективе Варфоломеевская ночь оказалась выигрышным делом ‒ после 70-х годов XVI века пути всех великих политических и политико-религиозных новаций, будь то Лига или Фронда, или янсенизм, или, наконец, Французская революция, окажутся все в меньшей степени пролегающими через протестантство, оттесненное на обочину политико-религиозной жизни (Сюлли, Роган, Тальман, Жюрьё, Бейль станут в этом отношении лишь исключениями, подтверждающими правило). По путям обновления двинется (и будет двигаться вплоть до календарного конца XVIII в.) прежде всего многочисленная паства католической церкви, состоящая из церковных фанатиков и сторонников демократизации (взять, к примеру, Католическую лигу), а также из антиклерикалов, вольтерьянцев и даже людей, отошедших от христианства. {244}

 

 

18 Альбер де Гонди, барон де Рец, был креатурой Екатерины. Он принадлежал к числу ее приближенных ‒ выходцев из Флоренции; Луи де Гонзаг, герцог Невер, происходил из большого семейства мелких итальянских князьков; миланец Бираг сначала занимал пост губернатора Лионе, до того как стал хранителем государственной печати, а затем канцлером (в 1573 г.).

 

19 Франсуа де Монморанси ‒ сын старого коннетабля, убитого в 1567 году; Клод де Лобеспин ‒ государственный секретарь; Жан де Морвилье ‒ епископ Орлеана. {234}

 

20 Франсуа де Гиз был одним из крупнейших стратегов и военачальников XVI века. В феврале 1563 года, в то время когда он руководил осадой Орлеана, его убил кальвинист Польтро де Мере. {236}

 

21 Авторство Дюплесси-Морне под вопросом.

 

22 Одним из авторов мог быть Никола Барно. {243}

 

Ле Руа Ладюри Э. История Франции. Королевская Франция. От Людовика XI до Генриха IV. 1460‒1610 / Пер. с фр. Е.Н. Корендясова, В.А. Павлова. М.: Междунар. отношения, 2004. С. 233‒244.

Ответить

Фотография Ученый Ученый 31.08 2017

Часть французского дворянства вплоть до XVIII века будет идти по стопам Отмана и его эпигонов, отрицая троянские корни аристократии и связывая ее происхождение {243} с чисто германскими корнями (еще более, впрочем, мифическими). И все это так, будто германские корни способны были в дальнейшем помочь обоснованию проектов установления опеки над монархией со стороны дворянства и словно Людовик XV смог бы однажды стать Меровеем или Хлодионом Волосатым.

Довольно интересный вариант расизма, согласно которому французские аристократы считали дворянство и третье сословие разными нациями, а Великую французскую революцию не гражданской войной, а войной двух наций.

Ответить

Фотография Стефан Стефан 03.09 2017

ВАРФОЛОМЕЕВСКАЯ НОЧЬ И ВТОРОЙ ПЕРИОД РЕЛИГИОЗНЫХ ВОЙН. 1572‒1576 ГОДЫ

 

Король не сразу дал ответ на докладную записку Колиньи. Но ларошельцы, не дожидаясь решения короля и объявления войны Испании, принялись грабить испанские суда. Не осуществилось и другое важное предложение Колиньи. Королева Елизавета медлила с согласием на союз, а английский посол Мидльмор 10 июня 1572 г. в частном разговоре сказал адмиралу, что Англия не может допустить расширения ни Франции, ни Испании.

 

Колиньи не терял надежды, он был убежден, что король объявит войну Испании. В такой обстановке произошла давно подготовленная свадьба короля Генриха Наваррского и сестры короля Маргариты. Одни в этом союзе видели акт примирения обеих партий, другие ‒ в том числе Екатерина Медичи ‒ средство привлечь ко двору возможного претендента на престол и, во всяком случае, взять его под надзор. К свадьбе в Париж съехалась гугенотская аристократия. Она вела себя вызывающе и возбудила ненависть парижан. Парижские буржуа были в первых рядах недовольных. Эти усердные католики ‒ буржуа, ремесленники и торговцы ‒ не желали слушать проповедей, в которых не говорилось бы о наглости еретиков, этих невежественных и грубых провинциальных дворян, которые хотели диктовать свои требования славной буржуазии столичного города, ее великой церкви и ее знаменитому университету и не прочь были бы предать Париж, этот новый Вавилон, забрызганный кровью мучеников новой религии, на «поток и разграбление» в духе тех, какие устраивались в XVI в. испанскими солдатами в Нидерландах. По этому поводу Париж вел переписку с другими городами ‒ Лионом, Руаном, Марселем, Тулузой. {212}

 

Большой знаток этого периода французский историк Марьежоль убедительно показал, что Екатерина давно замышляла убить Колиньи и лишить гугенотскую партию самого способного вождя26. Она была в данном случае вполне последовательна. Колиньи настаивал на своем плане и требовал объявления войны Испании. Если бы ему удалось добиться от короля согласия на это, королева-мать окончательно утратила бы свое влияние.

 

18 августа была отпразднована свадьба, а 22 августа Колиньи был ранен при выходе из Лувра неким Моревелем, оказавшимся наемным человеком Гизов. «Рана нанесена вам, а душевная скорбь причинена мне», ‒ сказал король, навестивший раненого. Но те, кто замышлял убийство: Екатерина и ее окружение ‒ итальянские авантюристы и царедворцы, боявшиеся влияния Колиньи, решили, чтобы избежать мести со стороны гугенотов, покончить с ними разом. Королева убедила Карла IX, что единственное средство против якобы подготовлявшегося восстания гугенотов ‒ это перебить их всех.

 

24 августа 1572 г. в праздник св. Варфоломея, между 2 и 4 часами ночи, с колокольни Сен-Жерменской церкви раздался набат, которому затем стали вторить все церкви Парижа. Купеческий старшина Парижа, предупрежденный Гизом заранее, принял все меры. Были оповещены все начальники кварталов и милиция горожан. Дома гугенотов были отмечены накануне белыми крестами. Едва раздался набат, как началось дикое избиение гугенотов, которых в большинстве случаев застигали врасплох в постелях. Колиньи был убит одним из первых, тело его было выброшено через окно во двор, где оно подверглось оскорблениям. Генрих Наваррский и Конде, жившие в Лувре, спаслись, перейдя в католичество. Резня продолжалась несколько дней и перекинулась в провинцию. В Мо, Орлеане, Труа и Лионе насчитывались сотни убитых. В Париже только к полудню число убитых достигало 2 тыс. человек. Перебили не только гугенотских дворян, приехавших на свадьбу, ‒ их было несколько сот, но и парижских буржуа, подозреваемых в гугенотстве, и даже иностранцев ‒ немцев и, особенно, фламандцев. За резней следовали грабежи.

 

События Варфоломеевской ночи произвели огромное впечатление на современников. Протестантских государей пришлось уверить, что дело шло не об истреблении их единоверцев, а лишь о наказании мятежников, готовивших покушение на короля. Были довольны только папа и Филипп II. Папа приказал петь «Тебя, бога, хвалим» и заявил, что это событие стоит пятидесяти {214} таких побед, как при Лепанто27. О Филиппе II говорили, что видели в первый раз, как он смеялся. Но Екатерина была права, когда она уверяла других, что она разила не столько еретиков, сколько своих политических врагов.

 

Она скоро забыла о страшной ночи и по-прежнему продолжала плести тонкие нити своей капризной политики, не забывая, впрочем, напомнить Филиппу II о своей «заслуге» перед католицизмом. Но, когда папский легат, который вез поздравление из Рима, появился во Франции, его заставили долго ждать в Авиньоне, прежде чем дали пропуск в Париж, и он был там встречен даже без обычных почестей. Все его попытки пригласить короля примкнуть к антитурецкой лиге и принять постановление Тридентского собора28 остались тщетными. Политика Франции осталась неизменной.

 

Если двор, устраивая побоище, думал устрашить гугенотов и, лишив их вождей, привести к покорности, то он жестоко ошибся.

 

Южные города, действительно, сначала были испуганы и даже склонялись к тому, чтобы впустить королевские гарнизоны. Но среди дворянства вспыхнуло настоящее восстание. Дворяне организовали отряды и побуждали города выступить открыто. Под нажимом дворян крупная буржуазия на юге выпустила власть из своих рук, и демократическая партия «рьяных» присоединилась к дворянству.

 

Начинается второй период гугенотских войн. От предыдущего он отличается двумя чертами. Это движение уже не направлено к тому, чтобы «освободить» (т.е. захватить) короля и действовать его именем. Задача восставших ‒ смена негодной династии. Борьба идет не за короля, а против династии Валуа. Вторая черта: гугеноты, еще раз убедившись в том, что они ‒ лишь меньшинство в стране, уже не имеют надежды осуществить свои требования в общегосударственном масштабе и поэтому создают на юге свою организацию, настоящее государство в государстве.

 

Антидинастический характер дворянской оппозиции во второй период религиозных войн очень ярко отразился в многочисленных гугенотских памфлетах, выпущенных под непосредственным впечатлением событий Варфоломеевской ночи. Эти памфлеты {215} важны также и с той стороны, что в них мы находим отчетливое изложение взглядов гугенотской оппозиции на государство и желательный для них политический порядок. Публицисты, писавшие эти памфлеты, известны под именем монархомахов (тираноборцев), так как они в своих сочинениях обосновывали право народа открыто выступать против королей, забывших свои долг и превратившихся в тиранов.

 

В одном из таких памфлетов, выпущенных под псевдонимом великого римского республиканца Юния Брута, под названием «Иск к тиранам» и, возможно, принадлежавшего перу упоминавшегося выше гугенотского публициста Дюплесси-Морне29, говорилось, что только бог правит неограниченно, земные же государи ‒ божьи вассалы. Бог может свергнуть государя, если тот нарушит присягу, данную народу. Из библии известно, что государи избираются народом по указанию бога. Если же государь становится тираном, то народ может его свергнуть. Для этого у него есть законный путь: собрание всех сословий. Во Франции это ‒ Генеральные штаты. Такие учреждения существуют всюду, «кроме Московии и Турции, которые должны считаться поэтому не государствами, а соединениями разбойников».

 

Истинная цель резни, устроенной королем, говорит автор другого памфлета, «Франко-Турция»30, ‒ это уничтожение аристократии и введение турецкой системы управления. Король хочет поставить себя на такую высоту, при которой он мог бы бесконтрольно распоряжаться имуществом и жизнью своих подданных. Правительство, стараясь сделать себя еще более сильным, натравливает одних дворян на других, лишает их должностей и передает последние иноземцам. А эти авантюристы, пришедшие во Францию босыми и голыми, а теперь занимающие влиятельные посты, заодно с властью изо всех сил трудятся над уничтожением дворянства, над искоренением старой системы государства с целью поставить на ее место невыносимую абсолютную власть, неизвестную предкам. Одним словом, заканчивается памфлет, правительство стремится свободную Галлию превратить в Итало-Галлию. (намек на итальянское окружение Екатерины Медичи).

 

Но гугенотские публицисты шли и дальше. Они стали развивать теорию, что убийство тирана есть дело, угодное богу. Это заставило их высказаться подробно о существе королевской власти, о народе и об их взаимных правах и обязанностях. {216}

 

«Народ, ‒ говорит Юний Брут, ‒ существовал прежде королей. Народ создал королей для собственного блага. Во всех странах ‒ в царстве Израиля, как и во Французском государстве, ‒ короли обязаны своим существованием исключительно народному избранию. Избирая их, народ заключил с ними договор, согласно которому они обязаны блюсти его пользу. Звание короля, ‒ не почесть, а труд, не свобода, а общественное служение»31. Без согласия представителей народа король не в праве ни заключить мира, ни начинать войны, ни накладывать налоги, ни даже производить самые необходимые расходы. Не больше прав он имеет в сфере привилегий и вольностей: он не должен нарушать ничьих прав, ничьих привилегий. И только в том случае, если он следует вполне всем указанным положениям, он заслуживает названия короля. В противном случае он тиран.

 

Эта публицистика звучит, на первый взгляд, как теория народного договора и народного суверенитета, и буржуазная наука не раз принимала ее за таковую. Но мы вправе подвергнуть сомнению такое толкование. «Народ», о котором говорят эти памфлеты, это «лучшие», «пэры», «патриции», «магнаты» ‒ наименования, которые не оставляют никакого сомнения в том, что под «народом» эти публицисты подразумевали всегда аристократию, высшее дворянство, которые представительствуют за народ (que universalitatem populi representat). Они со страхом говорили о настоящем народе, как о «черни», которая может уничтожить дворянство. «Когда мы говорим о народе, ‒ заявлял тот же Юний Брут, ‒ то понимаем под этим словом не весь народ, а лишь его представителей: герцогов, принцев, оптиматов и вообще всех деятелей на государственном поприще». «Берегитесь господства черни или крайностей демократии, которая стремится к уничтожению дворянства»32.

 

Каков же с точки зрения гугенотов должен быть строй государства? На этот вопрос отвечала знаменитая брошюра Отмана «Франко-Галлия»33, которая выдержала множество изданий на латинском и французском языках и читалась одинаково с интересом и в гугенотских, и в католических дворянских кругах. Интересно отметить, что Отман, будучи гугенотом, в своем памфлете не касается религиозных различий и распрей. Его точка зрения сословно-классовая, а не религиозная. Этот замечательный памфлет важен не только потому, что он вскрывает политические {217} идеалы южной оппозиции, но и потому, что указывает причины дворянского недовольства ‒ централизацию и бюрократизацию управления и потерю дворянством его самоуправления и местных вольностей. Он интересен тем, что автор его для обоснования своих положений дал гугенотско-дворянскую концепцию истории Франции, попытался исторически подтвердить законность своих политических требований.

 

«Главная причина зол и бедствий страны», по мнению Отмана, заключается в уничтожении французскими королями ‒ такими, как Филипп IV Красивый и, особенно, Людовик XI ‒ «почтенных учреждений наших предков». Они уничтожили старые свободные учреждения, дворянские вольности, местное самоуправление и насадили бюрократию, создав настоящее царство адвокатов и крючкотворов (regnum rabularium). Влияние и власть этих людей низкого происхождения становится с каждым годом все больше. Более трети горожан превратились в чиновников, живут жалобами, создают процессы, плетут сеть клеветы, изводят бумагу. Судебных мест развелось бездна; мало того, что существует восемь парламентов, члены которых являются чем-то вроде сатрапов, везде появились мелкие сатрапы ‒ местные судьи (намек на учреждение президиальных судов по бальяжам при Генрихе II), усиливающие еще больше заразу, распространяющие грабежи и вымогательства, так хорошо известные дворянству. Нет дворянина, нет аббата, нет епископа, нет купца, которые не были бы разорены. Страдает бедный народ. Надо возвратиться к старым порядкам, восстановить древнюю конституцию Меровингов и Каролингов, когда Франция (Галлия) была федерацией самоуправляющихся республик и все жители принимали участие в управлении, королей избирал народ. Достигнуть этого можно только тем путем, каким в свое время шли принцы против Людовика XI. Они создали Лигу общественного блага, собрали войско и начали войну, чтобы защищать общественное благо и показать королю, как дурно он управляет государством.

 

Но и Отман далек от народовластия. Монархический принцип и народовластие должны иметь «средостение» в виде благородного сословия, которое, будучи близко к королю по своему происхождению, в то же самое время близко к народу. Таков строй в Англии, и им Отман восхищается. Если государство живет вечно и не умирает, то это потому, что оно опирается на вечную преемственность мудрости и разума, хранящихся в аристократии, которая оберегает и поддерживает и государство, и свободу. В парламенте, подобном английскому, осуществляется «мудрость предков»; его права велики, его власть священна и неприкосновенна. И во Франции Генеральные Штаты должны иметь право избирать и низлагать королей, заключать мир и {218} объявлять войну, издавать законы, создавать должности и назначать на них известных лиц. Итак, король, обуздываемый знатью, король, власть которого ограничена Штатами, федерация самоуправляющихся общин на местах ‒ вот политический идеал Отмана.

 

Теории гугенотских публицистов не остались только на бумаге. Второй период гугенотских войн, как мы уже сказали, был временем создания гугенотского государства на юге Франции. Оно, конечно, не порывало связи с Францией, существовало внутри французского государства, но имело собственное устройство.

 

Непосредственно за Варфоломеевской ночью последовали одна за другой еще две войны (четвертая и пятая ‒ 1572‒1575, 1575). Гугеноты засели в ряде городов. Сансерр был взят королевскими войсками, но Ла-Рошель устояла, несмотря на ряд приступов. Договоры, заключенные после четвертой (ларошельской) и, особенно, после пятой войны (в Болье), были благоприятны для гугенотов.

 

Король согласился на все требования гугенотов. Протестантам была предоставлена свобода вероисповедания повсюду, кроме Парижа и территории королевского дворца, право организовывать свои отделения при судебных палатах, переданы восемь крепостей, кроме трех, полученных после четвертой войны, т.е. Нима, Ла-Рошели и Монтобана. Король, кроме этого, согласился признать преступлением убийства Варфоломеевской ночи, возвратить конфискованные у гугенотов имения и восстановить честь погибших гугенотских вождей. Он должен был также допустить политическую организацию гугенотов, сложившуюся после Варфоломеевской ночи.

 

Проект политической организации протестантской конфедерации был составлен на двух съездах в Мило в 1573 и 1574 гг. Города Ла-Рошель и Монтобан фактически превратились в две городские республики, избравшие свои правительства. Затем они объединились в федерацию. Кроме этого, было постановлено, что каждая городская община будет входить в состав генеральных штатов протестантской конфедерации. Но дворяне здесь решительно господствовали над буржуазией и деревенский замок ‒ над городами. Все это вместе еще в 1573 г. дало возможность гугенотам вооружить несколько крепостей и выставить армию в 20 тыс. человек.

 

В целом внутри Франции образовалась федеративная республика с явным перевесом дворянства и аристократии. В 1575 г. на съезде в Ниме эта организация была установлена окончательно. {219}

 

 

26 J.H. Mariéjol. Catherine de Médicis (1519‒1589). Paris, 1920. {214}

 

27 7 октября 1571 г. испано-венецианский флот разбил турецкий флот и тем предотвратил дальнейшее продвижение турок в Средиземноморском бассейне.

 

28 Собор католической церкви, заседавший в Триесте (латинское название Tridentum) с перерывами с 1545 по 1563 г., под влиянием иезуитов отверг все попытки церковных реформ, предал их анафеме и подтвердил все средневековые догматы католицизма. Постановление Тридентского собора стало, таким образом, главным выражением контрреформации и реакции. {215}

 

29 J. Brulus. Vindiciae contra tyrannos Stephano Junio Bruto Celta Auctore. Edimburg, 1579, p. 83.

 

30 «France-Turquie, les lunettes de crystal». Genève, 1573. {216}

 

31 J. Brutus. Vindiciae contra tyrannos, p. 77.

 

32 Ibid., p. 99‒100.

 

33 [F. Hotman]. La France-Gaule. Paris, 1874; P. Виппер. Политические теории во Франции в эпоху религиозных войн. ‒ «Журнал министерства народного просвещения», № 81, 1896. {217}

 

История Франции. В 3-х т. Т. 1 / Редкол.: A.З. Манфред (отв. ред.), B.М. Далин, B.В. Загладин и др. М.: Наука, 1972. С. 212, 214‒219.

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 06.09 2017

Генеральные штаты. Такие учреждения существуют всюду, «кроме Московии и Турции, которые должны считаться поэтому не государствами, а соединениями разбойников

значит автор не знал о Земских соборах

Ответить

Фотография Стефан Стефан 07.09 2017

 

Генеральные штаты. Такие учреждения существуют всюду, «кроме Московии и Турции, которые должны считаться поэтому не государствами, а соединениями разбойников

значит автор не знал о Земских соборах

 

Вполне возможно.

 

Образ Московии как варварского и тиранического государства, сходного с державой «Великого Турка», был востребован примерно в это же время французскими гугенотами-тираноборцами. Вступив в конфронтацию с королевской властью после событий Варфоломеевской ночи (1572), развивая идею народного суверенитета и ограниченной монархии, они отождествляли любое единодержавие с тиранией. Обычно в роли наилучшего примера наихудшего строя выступала «турецкая тирания» [см. 36, p. 419–424]. Однако анонимные авторы сочинения «Иск к тиранам»13 (впервые вышло на латинском в 1579, в 1581 появился французский вариант) сочли возможным поставить в один ряд с Османской империей – Московию. Будучи приверженцами идеи конституционализма и народного суверенитета, они доказывали, что во всех знаменитых древних государствах верховная власть принадлежал народу и имелись представительные политические институты. Государство же, в котором монарх обладает всей полнотой власти они называли не иначе, как «всецело варварская тирания» или «господство сильно близкое к тирании» [42, p. 73; 28, p. 113]. Именно к таким державам, на их взгляд относятся Московия и Турция, которые скорее следует назвать не государствами, но, используя выражение Августина (De civitate Dei. IV, 4), «большими разбойничьими бандами» (лат. magna latrocinia; фр. grands brigandages) [42, p. 74; 28, p. 113–114].

 

Однако вторая половина XVI в. знала и другую Московию. В период Религиозных войн во Франции политические порядки Московского государства были позитивно оценены некоторыми сторонниками абсолютной монархии, т.н. «политиками». Не выходя за рамки категориального аппарата Аристотеля, они отказались от определения Московии как «тирании», найдя ей место среди доброкачественных форм правления.

 

Особая роль в эволюции отношения к Московскому государству принадлежит Жану Бодену (Jean Bodin, Johannes Bodinus, 1529 или 1530–1596). В 1566 г. вышел его знаменитый трактат «Метод легкого изучения истории», посвященный вопросам теории истории и политики. В нем, в частности, Ж. Боден доказывает превосходство монархии как самой богоугодной, естественной и древней формы правления [27, p. 323–324]. Самые могущественные, обширные и стабильные государства – это именно монархии, но не аристократии и не демократии. Таковы были и есть державы турок, персов, индийцев, абиссинцев, татар, испанцев, захвативших большие территории в Новом свете, пунийцев (карфагенян), готов, бриттов, поляков, галлов (французов) и московитов [ibid., p. 325]. Таким образом, в один ряд ставятся государства, разделенные в умах европейцев формами правления, уровнем культуры и религиями. Ж. Боден, сознавая все эти различия, тем не менее, объединяет эти державы, видя в них общее, касающееся единовластия, могущества и стабильности. Московия – в данном ряду уже не выглядит как государство со злокачественным политическим строем. {145}

 

 

13 Авторами латинского и французского вариантов текста, скрывавшимися под псевдонимом Юний Брут, предположительно, являются Юбер Ланге (Hubert Languet, 1518–1581) и Филипп Дюплесси-Морне (Philippe Du Plessis Mornay, 1549–1623). {149}

 

Самотовинский Д.В. «Тирания» или «законная монархия»? Политические порядки Московии во французской этнографической, политической и исторической литературе эпохи Религиозных войн // Известия высших учебных заведений. Серия «Гуманитарные науки». 2014. Т. 5. Вып. 2.  С. 145, 149.

http://www.isuct.ru/..._t05n02-142.pdf

Ответить

Фотография Ученый Ученый 13.03 2021

Папа Григорий 13 приказал выбить медаль в честь Варфоломеевской ночи

image42447.jpg

Ответить

Фотография Стефан Стефан 25.03 2021

6

ДИПЛОМАТИЧЕСКИЙ ПРОЛОГ

 

В 1570–1571 гг. международная политика отодвинула на второй план внутренние дела. Эта громадная шахматная партия, где ставкой была европейская гегемония, оказала прямое влияние на драму Варфоломеевской ночи. Представляется, таким образом, необходимым рассмотреть, каковы были в тот момент позиции главных участников игры.

 

Как и в наши дни, идеология обладала такой силой, что территориальные интересы полностью ей подчинялись. Ислам поднялся против христианства, католицизм против Реформации. Все прочие вопросы рассматривались сквозь эту призму.

 

В течение столетия турки прибрали к рукам немалую часть Западного мира. Остановленные у Вены в 1529 г., у Мальты в 1565 г., они осуществляли, после того как подчинили себе корсаров, экспедиции вдоль берегов Средиземного моря и жуткие набеги на мирных жителей. Внезапно в 1570 г. Оттоманская империя возобновила свой завоевательный поход и захватила Кипр, восточный бастион Венеции. Зыбкое равновесие оказалось нарушено. Венеция была единственным государством, которое стремилось сохранить свою политическую и экономическую независимость, держась в стороне от религиозных распрей. Она по-прежнему продолжала торговать с Портой и поощряла во Франции либеральную политику королевы-матери. Захват Кипра вынудил ее встать на сторону ультракатоликов, и прежде всего Святого Престола, с которым у нее, однако, сохранялась противоположность интересов в Италии. Повергнутый в ужас папа призывал к крестовому походу и бился как рыба о лед, чтобы примирить Австрийский дом и Францию. Пий V был страстным сторонником инквизиции. Как и его предшественник Пий IV, он вел против отступников и язычников жесткую и нетерпимую политику, умышленно игнорируя местные особенности. В частности, в отношении Франции он придерживался устаревшей концепции, где не принимались во внимание последствия страстного духовного спора, разразившегося полстолетия {66} назад. В его глазах основным долгом христианнейшего короля было следовать примеру Филиппа II и поддерживать правую веру, истребляя паршивых овец. Эта несколько простодушная непримиримость приводила к результату, противоположному цели. Позднее она вызвала великие бедствия. Отнюдь не способствуя воссоединению, она ужесточала фанатизм протестантов, устрашала умеренных католиков, а других толкала к мятежу. Колиньи и Гизы равно ненавидели турок, поход против которых мечтали возглавить. И вместо того, чтобы воспользоваться таким состоянием духа, Верховный Понтифик призывал к уничтожению учеников Лютера и Кальвина.

 

Но племянница двух пап эпохи Ренессанса (Пий V был уже Папой эпохи Контрреформации) госпожа Медичи принадлежала к школе законченных реалистов. Она не собиралась ни разрывать Сен-Жерменский договор, ни отказываться от старого союза, который Франциск I заключил с Высокой Портой. Она недавно приняла от султана новые разрешения, которые исключительно содействовали французской торговле и процветанию города Марселя. Никакая доктрина не превалировала для нее над интересами королевства, над европейским равновесием.

 

К великому ужасу благочестивых душ, Карл IX оставался другом неверных и отказался примкнуть к Христианской Лиге, созданной Святым Престолом, Испанией и Венецией. Султан даже предложил подарить герцогу Анжуйскому половину острова Кипр. Христианская Лига, в которой верховодил Филипп II, придала новый блеск его величию. Начиная с Като-Камбрезийского мира первенство короля Испании на континенте было неоспоримо. Его штандарты развевались в Мадриде и Лиме, в Брюсселе и Неаполе, в Милане и Мехико. Золото Нового Света текло в его сундуки. Его кузен, император, разумный человек, который знал, как сохранять мир с немецкими княжествами, почитал его как главу своего дома. Истинная светская рука Церкви, католический государь, располагал, помимо прочего, в каждой стране многочисленными людьми, решительными и могущественными, которым внушал твердое доверие. К своим 23-м коронам он добавил престиж, которым отличается {67} покровитель международного сообщества. Филипп лично обладал безмерной мощью и, в противоположность Екатерине, руководствовался в своих действиях своим идеалом. Часто недооценивают его стремления ко всемирной монархии. Все было достаточно просто в этой натуре, медлительной, склонной к мистике, подозрительной и мелочной. Сын Карла V желал, когда скончается, быть принятым на Небесах Святой Троицей, как прежде его отец (эта мысль не вызывала у него ни малейших сомнений). Соответственно, ему надлежало, как и отцу, быть «оплотом христианства» везде и всюду, неважно, какой ценой сберегая целостность веры. Он куда меньше помышлял о завоеваниях, чем о сохранении завоеванного, и если доходил до того, что требовал или захватывал какие-либо земли, истинные его намерения ограничивались поддержанием завещанного предками порядка. Его миссия, и в этом он был убежден, состояла в том, чтобы уничтожить неверных, еретиков1, и прежде всего подавить протестантскую революцию, которая, одержав победу в Англии, раздирала Францию и заражала его собственные владения. Вполне естественно, что его доминирование над различными государствами, пораженными этой проказой, представлялось ему единственно действенным лекарством. В самой Испании католический государь суровыми карами уничтожил подрывные идеи и угрозу гражданской войны. Инквизиция могла гордиться равным успехом в Италии, полностью подчиненной Габсбургам, не считая Венеции и, в известной степени, Тосканы. Но население Нидерландов, будучи не в силах выносить тиранию, дерзко опровергало великолепие системы.

 

В 1570 г. голландский мятеж обрел новый размах. На эшафоты герцога Альбы гезы2 ответили, организовав с помощью англичан беспримерную партизанскую морскую войну. «Началось с отдельных кораблей, затем стал действовать флот. Сокровища Мексики {68} обрабатывались в Лондоне. Галионы, которых ждали в Кадисе, входили в Ла-Рошель. В противовес сожжению Антверпена и разграблению Роттердама, Елизавета с громким шумом открыла Кошелек Лондона»1. Королева Англии, несмотря на многочисленные проволочки и свою поразительную нерешительность, с упорством, которое служило ей куда лучше, нежели храбрость или гений, все же смирилась с войной, объявленной против короля Испании. В течение первых лет своего правления она немало щадила его и своей тактикой, и отдавая дань признательности, ибо Филипп спас ее от плахи, когда был мужем ее сестры Марии Кровавой. Всякие связи оборвались после предательского пленения Марии Стюарт, которая, явившись в Англию в поисках убежища, нашла там только тюрьму. Мария Стюарт оставалась тем не менее наследницей престола своей соперницы, надеждой английских католиков и вдобавок естественной союзницей Габсбургов.

 

Филипп II побудил Папу объявить Елизавету еретичкой и незаконорожденной и поэтому лишенной прав на престол. Таким образом, вновь под прикрытием религии, началась долгая борьба между Англией и Испанией, которая должна была однажды сделать ту или другую владычицей морей. Ни одна из сторон не спешила кинуться в эту борьбу. Елизавете отчаянно требовалось время, чтобы обеспечить прежде всего внутреннее единство своего королевства. А Филипп II ждал, чтобы верный рыцарь прекрасной пленницы сразил незаконорожденную узурпаторшу и отдал Великобританию Марии Стюарт, то есть, в сущности, ему. Герцог Норфолк, католик, влюбленный в королеву Шотландии, вызвался совершить этот подвиг, но был разоблачен и арестован. Елизавета немедленно предложила Карлу IX пакт, который служил бы противовесом Христианской Лиге.

 

В действительности Испания и Англия посматривали на Францию с равным беспокойством. У каждой стороны была своя выгода, во имя которой требовалось поддерживать беспорядок. Каждая опасалась, что победа {69} противоположной партии опрокинет равновесие с ущербом для нее. Так, испанский посланник изводил королеву-мать своими жалобами и непрестанно требовал, чтобы страну избавили от еретиков. Елизавета также не скупилась на предложения и обещания своей «куме».

 

Екатерина Медичи не отличалась во внешней политике прозорливостью Генриха IV или Ришелье. Тем не менее бессмысленно приписывать ей жалкие и скудоумные концепции, контрастирующие с идеями Колиньи, жаждущего возвратиться к традициям Франциска I.

 

Этим традициям флорентийка была привержена. Достаточно вспомнить ее слезы и ярость после подписания {70} Като-Камбрезийского договора. Увы, ее королевство, лишенное денежных средств, сокрушенное и разграбленное братоубийственной рознью, больше не походило на то, которым правил ее свекр. Королева-мать, которой не давали покоя воспоминания о Сен-Кантене, мысли о могуществе и злой воле Испании, желала избежать военных испытаний. Она не выносила своего зятя, особенно после достаточно подозрительной смерти своей дочери Елизаветы де Валуа. Она знала о коварстве английской королевы и ее подлинных чувствах по отношению к Франции. Но она считала, что в силах выступить против этих опасных партнеров и без войны осуществить хотя бы исторические желания династии.

 

Большая семья представляла собой исключительно действенное средство экспансии. Австрийский дом достиг величия через браки, а не через военные победы. Екатерина, материнское честолюбие которой шагало бок о бок с ее долгом властительницы, мечтала, чтобы все ее сыновья и дочери заняли престолы, расположенные так, чтобы Валуа держались, по ее выражению, «за концы приводного ремня». Приводного ремня, способного почти автоматически сокрушить гегемонию Австрийского дома, которой и без того угрожали турки, гезы, Англия, существенные экономические трудности. Угрожали ему также методы Филиппа II, который, изобретя самую скверную бюрократию, с удовольствием топил дела «в клейком лимонном соке». Для людей шпаги, таких как адмирал, подобные идеи были достойны презренной «торговки».

 

* * *

{71}

 

 

1 Единственным, о чем он выразил сожаление перед тем, как умереть, было то, что он их недостаточно много сжег.

 

2 Восставшие голландцы приняли как свое имя это оскорбительное слово, означающее «нищие», «голодранцы», которым их наградили придворные наместницы Нидерландов. {68}

 

1 Michelet, op. cit., p. 372. {69}

 

Эрланже Ф. Резня в ночь на святого Варфоломея / Пер. Т.В. Усовой, под общ. ред. В.В. Шишкина. СПб.: Евразия, 2002. С. 66–71.

Ответить

Фотография Ventrell Ventrell 25.03 2021

Я и согласен с тем мнением, что В.ночь была взрывом народной ярости, а не тщательно спланированной спецоперацией.

А как толпа народа могла понимать, кого надо бить? Не могли ли под шумок поубивать и неугодных католиков? :unsure:
 

Ответить

Фотография Стефан Стефан 25.03 2021

Во время Варфоломеевской ночи, помимо приезжих гугенотов, были перебиты парижане, которых подозревали в приверженности кальвинизму.

Ответить

Фотография Ученый Ученый 26.03 2021

 

Я и согласен с тем мнением, что В.ночь была взрывом народной ярости, а не тщательно спланированной спецоперацией.

А как толпа народа могла понимать, кого надо бить? Не могли ли под шумок поубивать и неугодных католиков? :unsure:
 

 

Католики нашивали на одежду опознавательные знаки - белые кресты. Дома гугенотов заблаговременно помечались. Католик мог наверное произнести какую-нибудь молитву или указать священника, который подтвердил бы, что он не гугенот.

 

Неточности конечно бывают. Например черносотенцы - сторонники Илиодора били всех граждан, носивших очки, если даже они были стопроцентно славянами и православными.

Ответить

Фотография ddd ddd 26.03 2021

  Неточности конечно бывают. Например черносотенцы - сторонники Илиодора били всех граждан, носивших очки, если даже они были стопроцентно славянами и православными.

хм...

не от них пол пот научился?

Ответить

Фотография Ученый Ученый 26.03 2021

 

  Неточности конечно бывают. Например черносотенцы - сторонники Илиодора били всех граждан, носивших очки, если даже они были стопроцентно славянами и православными.

хм...

не от них пол пот научился?

 

Черносотенцы недолюбливали интеллигенцию, и в этом была определенная логика - большинство образованных людей были не стороне революционеров. При этом русские националисты пытались просто запугать интеллигентов, не ставился вопрос о полной ликвидации образования. Пол Пот мыслил шире - он хотел полностью уничтожить города и перевести все население на физический крестьянский труд.

 

В религиозных столкновениях логика вообще отсутствует, а зверства хоть отбавляй. В конфликте католиков и протестантов в конце концов победил принцип - cujus regio, ejus religio. По этой логике парижане, абсолютное большинство которых были ревностными католиками, имели право очистить свой город от протестантов, хотя и не такими жестокими методами.

Ответить

Фотография Стефан Стефан 26.03 2021

Два протестантских вождя, кардинал Оде де Шатийон, брат Колиньи, и видам Шартрский, находились в изгнании в Лондоне. Вынужденные вернуться и знавшие слабость королевы-матери, они составили фантастический проект: брак королевы Англии и герцога Анжуйского. Сегодня мы ясно видим, насколько это было беспочвенно и даже нелепо – помышлять о союзе английской государыни, символа протестантской революции и кумира французских католиков; «весталки» тридцати шести лет, {71} о которой ходили самые скандальные сплетни, и очаровательного принца, которому не исполнилось и двадцати. Тем не менее правда, что Екатерина жадно клюнула на эту удочку и что нелегкие переговоры, завязавшиеся, разорванные, возобновленные и наконец прекращенные, занимали с зимы и до осени 1571 г. все дворы и все партии.

 

Кардинал де Шатийон пал их жертвой; он внезапно умер. Филипп II метал молнии. Французское духовенство, подогреваемое Гизами, предложило колоссальную сумму в четыреста тысяч экю в обмен на срыв затеи. Колиньи, ничуть не менее обеспокоенный, решил выставить соперника Месье и предложил молодого Генриха де Бурбона. Определенно, несмотря на неизбежный крах, две «кумы» достигли одной из своих общих целей: заставили изрядно поволноваться Испанию в тот момент, когда Христианская Лига позволила столь бурно возрасти ее могуществу. Но то был, в любом случае, лишь видимый успех. Чтобы действительно поколебать этого колосса, требовалось ударить по его слабому месту, Нидерландам.

 

Побудить короля Франции вмешаться, разорвав Като-Камбрезийский договор, – столь отчаянная мысль зародилась отнюдь не в протестантском мозгу, но в мозгу одного из Медичи, Козимо, великого герцога Тосканского. Великий герцог поддался страху перед Австрийским домом, который угрожал его стране. Он с содроганием думал, что под знаменами Христианской Лиги Филипп II однажды оккупирует Флоренцию. Ревностный католик хотя бы внешне, Козимо был тем не менее банкиром и, озабоченный стабильностью, столь же бесстрастно ссужал деньги еретикам, сколь и защитникам Церкви. Он поддерживал тесные отношения с протестантами через своих агентов Петруччи и Фрегозе. Именно он убедил Людовика Нассау искать помощи у Карла IX. Когда Филипп II столкнется с союзом французов и фламандцев, он забудет и думать о предприятиях в Италии. Людовику Нассау этот совет пришелся по вкусу. Одно время он подумывал о том, чтобы предложить корону Нидерландов Месье с тем, чтобы ублажить {72} королеву-мать (так сообщили Филиппу II). Затем, убедившись в непробиваемом «пацифизме» Екатерины, предпочел обратиться непосредственно к молодому королю в таинственной кузнице, где наследник Святого Людовика изо всех сил бил молотом по наковальне. Он явился туда, скрыв, кто он. Великолепный оратор, Людовик напомнил королю о доблести его предка, указал ему блистательный путь к свободе от опеки, следуя которому Карл затмит славу своего брата и станет первым из христианских монархов. Карл, на которого начинал давить материнский авторитет и который обладал живым воображением, быстро завелся: он пообещал флот, субсидии, а там и нечто большее.

 

Требовалось, однако, известить королеву-мать. Последовала встреча царственных особ и брата принца Оранского. Тот взял быка за рога и сумел не нарваться на вежливый отказ. Екатерина тогда еще сохраняла надежду на заключение английского брака. Она поверила, что нашла средство прельстить Елизавету, не заходя при этом настолько далеко, чтобы очутиться в западне лицом к лицу с Филиппом. Она даже верила, что добьется расположения Колиньи, желавшего, чтобы герцог Анжуйский правил в Лондоне. Коссе-Бриссак, которому поручено было вести переговоры о браке Бурбона с Маргаритой де Валуа, позволил адмиралу надеяться на французское вторжение во Фландрию. Однако когда Екатерина узнала о беседах наедине между королем и Нассау и поняла, что ее сын вот-вот добьется независимости, все переменилось. Людовик вынужден был оставить двор, ничего не получив, убежденный тем не менее, что склонил на свою сторону Карла IX.

 

На примере иностранных посланников ясно, насколько озабоченно все следили за расколом в королевской семье, предвещающим новые несчастья. Карл возненавидел Генриха де Гиза, едва узнал, что тот влюблен в его сестру Маргариту. Еще больше он ненавидел Месье, в то время получившего титул главного наместника королевства, которого, когда Лотарингцы удостоились немилости, католическая партия признала своим вождем. Антагонизм между двумя братьями достиг чрезвычайной остроты. Герцог Альба смело предсказывал: {73}

 

– Кончится тем, что либо король потеряет корону, либо герцог Анжуйский голову.

 

Все это затмило у короля неприятные воспоминания о Мo и толкнуло его к протестантам. Екатерина знала, что получит новую долю признательности и даже вернет послушание сына, если добьется бесповоротного объединения гугенотов с французским обществом. Разве не к единству она непрестанно стремилась до сих пор? Ну, а единство оставалось мифом до тех пор, пока Жанна д’Альбре и Колиньи в своей крепости Ла-Рошель представляют собой государство в государстве. Королева-мать трудилась, не жалея сил, чтобы они вновь оказались у подножия французского престола. Не явится ли брак Бурбон-Валуа символом возвращения в материнское лоно?

 

Вожди протестантов проявили крайнюю строптивость. Адмирал жил среди своих «собратьев» словно средневековый сюзерен: он боялся развращенности, ловушек, убийц в королевских дворцах. Королева Наваррская оказалась не менее неподатливой. «Вам угодно, сударыня, уверять меня, – писала она Екатерине, – что ежели мы с моим сыном явимся к Вам, то удостоимся Вашей милости, почестей и достойного обращения но я не на столько тщеславна и желаю здесь пребывать в почете и милости, которых, как думаю, больше заслужила, чем те придворные, у кого их больше, чем у меня». А когда г-да де Бирон и де Кенсе, посланные к ней королевой-матерью, расстарались пуще прежнего, она ответила: «Не знаю, с чего бы, сударыня, Вам угодно передавать мне, что Вы желаете видеть моих детей и меня и что для нас это не обернется ничем дурным. Простите меня, если, читая эти письма, я испытала желание рассмеяться, ибо Вы хотите избавить меня от страха, какового я никогда не испытывала, поскольку я отнюдь не думала, как говорят, будто Вы пожираете младенцев».

 

Страх другого рода, а именно, что во Франции и впрямь настанет мир, зародился тогда в Лондоне. Людовик Нассау возвратился в Ла-Рошель. Английский агент Роберт Бил предложил ему договориться, чтобы Жанна д’Альбре получила руку Елизаветы для Генриха де Бурбона, своего двадцатилетнего сына! {74} Невероятное дело, однако Колиньи и Нассау поддались этому миражу. И при этом никто не вспоминал об интересах в Нидерландах, как и о французской экспедиции в эту страну, только бы разрыв с сестрой короля вызвал новую трещину между католиками и протестантами. Но Жанна д’Альбре, дама трезвомыслящая, в эту сеть не попалась.

 

Филипп II узнал немного погодя, что Колиньи вынашивает замыслы вторжения во Фландрию. Его посланник высказал жалобы и угрозы, и франко-испанские отношения вновь стали напряженными. Между тем королева Наварры продолжала медлить, и адмирал стал более внимательно прислушиваться к авансам королевы-матери. Он уступил не без своих условий. Существенная часть прежних бенефиций его брата, кардинала, сто пятнадцать тысяч ливров, с тем чтобы «обновить обстановку в замке Шатийон», место в Совете – такую цену потребовал этот вчерашний мятежник за согласие вернуться ко двору. Екатерина приняла его требования.

 

Было решено, что Его Величество отправится в Блуа в начале сентября и что там господин адмирал предстанет перед ним, сопровождаемый, по старому феодальному обычаю, свитой из многочисленных дворян. Герцоги де Монморанси и Буйон прибудут первыми и позаботятся о безопасности. По требованию гугенотов десять вооруженных отрядов будут собраны в городе в день прибытия туда их вождя.

 

Гизы покинули двор и удалились в Жуанвиль.

 

1 сентября 1571 г. король прибыл в Блуа и сразу же не стал скупиться на примирительные жесты. 8-го он принял в присутствии своей матушки братьев Контарини, посланников, одного обычного, а другого чрезвычайного, Венецианской республики, которые стали убеждать его примкнуть во имя его будущей славы и благополучия к Христианской Лиге. Вспомнив в цветистом стиле о давней франко-венецианской дружбе, правители Франции тем не менее отказались. Наутро, после того как его приняли – несомненная честь – за столом Их Величеств, Контарини известил Светлейшую Республику о скором приезде адмирала: последнего ждали с тем, чтобы уладить дело о браке принца Беарнского (Бурбона); по слухам, Колиньи должен был также {75} «представить Его Величеству проект войны на суше и на море против Испании».

 

Все было готово. Вот-вот поднимется занавес и разыграется одна из самых жутких трагедий, которую, несмотря ни на что, судьбе угодно было осуществить. {76}

 

Эрланже Ф. Резня в ночь на святого Варфоломея / Пер. Т.В. Усовой, под общ. ред. В.В. Шишкина. СПб.: Евразия, 2002. С. 71–76.

 

Ответить

Фотография Стефан Стефан 31.03 2021

7

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

 

В пятьдесят два года, порядочный возраст для женщины того времени, Екатерина Медичи сохраняла поразительную бодрость как тела, так и духа. Низенькая, полная, поистине толстушка, с глазами навыкате и бледным лицом, мясистым подбородком, восхитительными ногами и руками. Ее взгляд мог вызвать ужас, улыбка ввергнуть в необычайный соблазн. В ее голосе звучали итальянские интонации, столь милые Франциску I. При дворе королева всегда являла безмятежность и добродушие, но часто, как только прибывала дурная весть, нервы подводили ее. «Я знаю, – писал венецианский посланник Корреро, – что ее не раз и не два заставали плачущей в ее кабинете; но внезапно она вытирала глаза, развеивала свою скорбь, и, дабы обмануть тех, кто судил о состоянии дел по выражению ее лица, она показывала на публике, что спокойна и даже радостна». У своей давней соперницы Дианы де Пуатье она научилась тому, как можно с успехом использовать черное платье. И, облаченная в неизменный траур, создала образ, сохранившийся в глазах света и переданный потомкам. Однако натура ее ничуть не соответствовала этому трауру. «Флорентийская торговка» была приветлива, словоохотлива, даже весела; она любила забавные истории, крепкие шутки, развлечения, охоту, обильную пищу. В ней не было ничего помпезного или чопорного. «Она так проворно движется, – писал Корреро, – что никому при дворе за ней не поспеть. Упражнения, которым она предается, способствуют хорошему аппетиту: она ест много и сочетает при этом самые разные кушанья, что, по мнению медиков, причина болезней, которые {76} вот-вот доведут ее до смерти». Безусловно, импозантна. Настолько, что ее дети никогда не оказывались первыми и не могли защищаться в ее присутствии, охваченные благоговейным страхом. Импозантна как матрона, уверенная в своем могуществе, в своей власти, в своей силе, а не как «великая властительница», о чем напоминали ее хулители. Для надменной французской аристократии госпожа Медичи всегда оставалась представительницей буржуазии. Впрочем, поведение ее было вполне буржуазным. Глава семьи, опьяненная своей ответственностью, хранительница семейного достояния, мадам Екатерина не щадила сил, чтобы сберечь родовое имущество, уберечься от дурных слуг, от притязаний чужаков, алчных людишек, которые, того гляди, что-нибудь урвут. Она желала пристроить своих детей, к {77} которым испытывала безумную нежность, властную и ревнивую. Никто не умел лучше вести дом и, несмотря на все бедствия времени, устраивать несравненные праздники. Никто столь сурово не надзирал за тем и этим. Ее постоянно видели возбужденной, «выходящей из спальни, чтобы попасть в переднюю, в коридор, в часовню, непрерывно разговаривающей, все время на ногах, уделяющей внимание тем, приветствующей этих». Она отличалась великим трудолюбием, сколь угодно по-разному применяемым. «Ее усердие, – пишет Корреро, – не перестает изумлять, ибо ничто не делается без ее ведома, даже сколь угодно малое. Она не может ни есть, ни пить, ни даже спать без того, чтобы о чем-то не поговорить». «Буржуазна» она и в своем реализме, практичности, недоверии, доходящем порой до цинизма, к идеологиям, которые овладели миром. Ни знать, ни простолюдины не ценят таких добродетелей в своих государях. Так, они постоянно попрекали Екатерину ее происхождением, ее чужеземным взглядом на вещи (это ее-то, дочь матери-француженки, воспитывавшуюся во Франции с возраста четырнадцати лет), чего бы не делали, если бы речь шла об испанской инфанте. Французы так и не простили ей, что она «родилась в семье богатых выскочек, и явно недостойна величия этого королевства». После одиннадцати лет правления и трудов королева-мать казалась своим подданным непонятной и даже подозрительной. Эта поразительная скрытность, наследие печальной супружеской жизни, служила на пользу ее политике, но лишала ее популярности. Публике неведомы ни муки, ни истинное лицо этой «властительницы, доброй и дружелюбной ко всем, для которой правило оказывать любезность всем, кто к ней обращается»1. Разумеется, королева больше не выставляла себя на посмешище, как в тот раз, когда убеждала коннетабля помиловать браконьера. Ее ожесточили испытания и отвратительные примеры тех жестоких людей, которые ее окружали. Ее дочери, ее фрейлины, ее слуги дрожали {78} перед ней. В XVI веке глава государства не умел управлять без наказаний и кар. Екатерина, отнюдь не столь жестокая, сколь Филипп II или Елизавета, поддавалась бесстыдной радости, узнав о смерти какого-нибудь своего врага. Она могла бесстрастно взирать на еще не остывшие трупы. Это было замечено в Амбуазе. Впрочем, она всегда предпочитала убийствам действия с помощью хитрости, интриг, а то и еще менее достойных средств. Эта неутешная вдова с ее неприступной добродетелью побуждала к распутству красоток своего Летучего Эскадрона, чтобы держать в узде тех, кто мог быть опасен. Ее кабинет стал центром огромной шпионской сети. Те, кто попадался в паутину, проклинали ее, называли Мадам Сатана, Мадам Змея. Но, неспособная смирить дикий разгул страстей, в котором ей приходилось действовать как арбитру, она не могла отвергать оружие слабых. Она «иностранка, и у нее нет друзей… нет даже возможности отличить своих друзей от врагов… поглощенная великим страхом, никогда не слышащая правды»1.

 

Поскольку она была родом из страны, где властители охотно прибегают к ядам, она и при жизни и после смерти пользовалась репутацией отравительницы. Совершала ли она тайно преступления такого рода? История не сохранила доказательств хотя бы одного. Ее настоящий яд, которым она отравилась сама, это потребность править. Эта страсть, прихотливо смешавшаяся с любовью к детям, доминировала над ней, подчиняла ее себе. Светские щеголи не отвлекали ее, как Елизавету. Бог не вдохновлял ее на самоотречение, как Филиппа. Осуществлять регентство, вести переговоры, надзирать, интриговать и писать, непрестанно писать. «Эта черная работа Вас питает, – скажет ей однажды Генрих Наваррский, – без нее Вам и дня не прожить». Екатерина не более религиозна в истинном смысле слова, чем ее дядья. Лев X и Климент VII, папы-полуязычники. Зато у нее хоть отбавляй предрассудков итальянской крестьянки. Она проводит часы в обществе астрологов и прорицателей, выпрашивая у звезд, у карт таро, у {79} магических зеркал хоть какую-то надежду. В этом она типичная Медичи. Дух Медичи побуждает ее также использовать внешний блеск как средство управления, расточать свое громадное личное состояние1, сооружать дворец Тюильри и восхитительное надгробие Генриху II, покровительствовать Ронсару, Филиберу Делорму, Жермену Пилону, основывать музеи и библиотеки, непрестанно коллекционировать предметы искусства. Такова в 1571 г. эта ренессансная государыня, зараженная чародейством, великая королева и клуша-мамаша, великодушная и деспотичная, жаждущая мира и способная осуществлять чудовищные махинации. Один из документов, где она ярче всего проявила себя, – длинное письмо, в котором она в 1574 г. извещает о смерти Карла IX своего сына, ставшего отныне Генрихом III. Стоит вслушаться в не знающий себе равных крик страсти, который исходит от этой женщины: «Если я когда-нибудь Вас потеряю, я заживо погребу себя вместе с Вами». Стоит также помнить, что она предложила как руководство новому королю восхитительную максиму: «Любите французов и делайте им добро, но пусть их пристрастия никогда не будут Вашими». {80}

 

 

1 Correro (его депеши, еще не опубликованные, находятся в Венецианском Архиве. Цит. по Pierre Shampion et Jean Héritier). {78}

 

1 Correro. {79}

 

1 Она оставит после смерти восемьсот тысяч экю долга, который будет погашен казначейством ее недруга Генриха IV. {80}

 

Эрланже Ф. Резня в ночь на святого Варфоломея / Пер. Т.В. Усовой, под общ. ред. В.В. Шишкина. СПб.: Евразия, 2002. С. 76–80.

Ответить

Фотография Ученый Ученый 31.03 2021

Сегодня мы ясно видим, насколько это было беспочвенно и даже нелепо – помышлять о союзе английской государыни, символа протестантской революции и кумира французских католиков; «весталки» тридцати шести лет, {71} о которой ходили самые скандальные сплетни, и очаровательного принца, которому не исполнилось и двадцати.

Елизавета, видимо не хотела выходить замуж, но поскольку лорды докучали ей просьбами о вступлении в брак, она охотно использовала принца Анжуйского как кандидата в женихи. Елизавета ласково называла француза лягушонком и выплачивала ему денежное пособие, за которое он охотно изображал из себя влюбленного.

Ответить

Фотография Ученый Ученый 01.04 2021

Причины религиозных войн во Франции

 

Французские религиозные войны были вызваны целым комплексом причин:

Основной причиной конфликта, разумеется, были религиозные противоречия и притеснение протестантов во Франции;

 

Не менее важную роль сыграли и экономические отношения: протестанты, воспитанные на кальвинистской морали, активно занимались предпринимательством и накапливали немалые богатства. «Старая» католическая аристократия не могла тягаться с дельцами-протестантами и теряла свою финансовую мощь. Краеугольным вопросом были и богатства, собранные католическими церквями. Протестанты не были согласны с тем, чтобы церковь владела слишком большими средствами, и выступали за секуляризацию.

 

Отдельной группой причин являются причины внутриполитические. Во Франции шла борьба за власть: Гизы, короли из династии Валуа и представители семьи Бурбонов стремились стать единоправными хозяевами государства и для этого использовали те или иные противоборствующие религиозные группы.

 

Кроме того, на ситуацию во Франции оказывала влияние внешнеполитическая обстановка. Переживающая Реформацию Европа бурлила: с одной стороны, могущественные испанские короли – защитники католической веры, с другой – Англия и целый ряд немецких князей, признавших протестантизм. Франция стояла перед важным историческим выбором и от сделанного ей шага напрямую зависела не только религиозная, но и военно-политическая ситуация на материке.

 

Всего в период с 1562 по 1598 Франция пережила 8 гражданских войн.

Источник: https://mirfrance.ru...jny-vo-francii/

Ответить

Фотография Ученый Ученый 01.04 2021

Статуя Гаспара Колиньи в Париже

 

Statue_of_Gaspard_de_Coligny_%40_Paris_%

Ответить