←  Происхождение и развитие языков

Исторический форум: история России, всемирная история

»

Украинский язык

Фотография Виталич Виталич 08.05 2017

 

Как же у Вас сильнО желание нагадить украинскому языку!

мною движет интерес к правде.

Только ищите Вы её не там, точнее, убедили себя в том, что она только в одном месте и нигде более.

 

 

часто неприглядная правда о собственной истории резко возбуждает наци-свидомых деятелей украины.

Не правда возбуждает, а искаженное восприятие, односторонняя трактовка.

У истории любого народа есть страницы, о которых неприятно вспоминать, но почему-то именно эти страницы постоянно выпячиваются украинофобами, желающими представить историю украинского народа в неприглядном виде.

Ответить

Фотография Стефан Стефан 11.05 2017

Дьячки старой Малороссіи такъ описывали свое неприглядное положеніе:

 

Хто въ N... не бувавъ

Той и лыха не знававъ;

А я въ N прожывавъ

И много бидъ прынявъ:

Дякувавъ, паламарувавъ,

И попа до церкви рано пробуждавъ;

И ще жъ до того людямъ угождавъ:

И M... панщыну работавъ.

Бо чуть-свитъ свитае,

То есаулъ Кирносъ до школы прыхожае,

И глашае:

Дьяче, на панщыну, косыть!

Або будешь брусья носыть...

Ище крипче гоныть

На ленъ паньскій

Иванъ Пивторацкій...

Люде говорять:

„Горе тоби, горе, дьяче!

Згынешь ты в насъ небораче“...

Здѣ читатель мене извини

И назадъ лысток переверни...

 

Далѣе, вѣроятно тотъ же авторъ говорить еще и слѣдующее:

 

Хто хоче лыха зазнаты,

Ныхай иде в N дьякуваты:

То буде панщыну въ будни робыты,

А въ субботу ходыть звоныты,

Сала по сели прохаты

И скризь за хлибомъ шмаруваты.

Въ церкви же горшка (для угольевъ) давно не маемъ,

И покрышку для вогня позычаемъ.

Сіе вамъ изображаю

И самъ зъ N утикаю.

 

Этотъ интересный голосъ прошлаго записанъ въ «Ирмологіи», изд. 1757 г. (Вѣстн. И. Геогр. Общ. 1858 г., № 7, стр. 52, и Подольск. Епарх. Вѣд. 1897 г., № 39, стр. 1035).

 

Дьячки старой Малороссии // Документы, известия и заметки // Киевская старина. 1897. № 11. С. 38.

"Паламар" - пономарь (в тексте - глагол "паламаруваты"); "панщина" - барщина; "лан" - поле (в тексте - "ленъ"); "неборак" - бедняга; "шмарувати" - прохаживаться; "нехай" - пусть (в тексте - "ныхай"); "скрізь" - везде; "позичити" - одолжить.

 

Народный украинский язык (без литературной обработки), как видно из текста, бытовал в письменной форме в сер. XVIII в. В данном случае (по понятной причине) заметно влияние русского извода церковнославянского языка.

Ответить

Фотография andy4675 andy4675 13.05 2017

Вятичи - вятричи, из западных славян - а откуда им быть-то?

Из западных угро-финнов.
Каша у вас в голове, уважаемый. Славяне - языковая группв. Вятичи - славяноязычны. Что делает их "западными угро-финнами" кроме вашей фашистской хотелки?
Ответить

Фотография Стефан Стефан 13.05 2017

Интересный факт. На вопрос И.С. Тургенева: «Какого автора мне следует читать, чтобы поскорее выучиться малороссийскому языку?» Т.Г. Шевченко ответил: «Марко Вовчка! Он один владеет нашей речью!» «М. Вовчок» - это псевдоним украинской и русской писательницы М.А. Лобач-Жученко (урождённая Вилинская, по первому мужу - Маркович), которая выучила украинский язык, хотя была русской по происхождению. Ей, как и упомянутому поэту, принадлежат произведения на обоих славянских языках.

Ответить

Фотография Стефан Стефан Вчера, 20:10 PM

Читая Гоголя, одинаково относишься и понимаешь его двуязычие; сегодняшнее различие уже не объяснить одними природными факторами, приходится добавлять и иные.

 

§ 2. ДИАЛЕКТАЛЬНЫЙ И СТИЛИСТИЧЕСКИЙ СОСТАВ ГОГОЛЕВСКОГО ЯЗЫКА ДО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ 30-х ГОДОВ

 

В стиле гоголевских произведений первой половины 30-х годов, кроме традиционного «нейтрального» фонда средств общелитературной речи, рельефно выступали следующие четыре основных языковых пласта: 1) украинский «простонародный» язык; 2) стили русской разговорной речи и русского национально-бытового просторечия; 3) русский официально-деловой язык, преимущественно его канцелярские стили, иногда с примесью разговорно-чиновничьего диалекта и 4) романтические стили русской литературно-художественной и публицистической речи. Их взаимодействие и соотношение ко второй половине 30-х годов уже пережили сложную эволюцию.

 

Попытка Гоголя сразу же включиться своей стихотворной поэмой «Ганц Кюхельгартен» в систему русской поэтической речи, направить {379} свой язык по основному руслу, в котором двигались стили корифеев русской литературы, окончилась неудачей. Слабость гоголевского слога, «незрелость дарования относительно к слогу, языку и стихосложению» была очевидна1. Сложная атмосфера литературной стилистики 20-х годов не была родным воздухом для Гоголя. Слишком ощутителен был на языке молодого поэта налет «провинциализма». И Гоголь избирает другой стилистический путь, на который влекут его, кроме национальной и социальной почвы, взрастившей писателя, литературная традиция, увлечение русского дворянского общества прозой Вальтера Скотта и романтический интерес к «народности», вызвавший моду на «малороссийское».

 

Параллельно для своих упражнений в «высоких» стилях русского литературного языка Гоголь избирает не только романтически-повествовательные и лирические жанры, но и жанры эстетико-патетических, критико-публицистических и научно-исторических статей, в которых раскрывалась семантика художественного «образа автора». Это был путь романтической риторики, которая снабжала стили русского литературного языка 20‒30-х годов новыми формами отвлеченной фразеологии и символики (ср. язык прозы Д. Веневитинова, кн. В. Ф. Одоевского, Ив. Киреевского, Н. Полевого, Н. Надеждина, ранних произведений В. Г. Белинского и др.).

 

Идея народности в русском литературном языке начала XIX в. была тесно связана с процессом художественно-речевого формирования национальных характеров. Потребность национализации и демократизации приемов литературного выражения вела к выходу за границы языковых норм стародворянского салонного круга. Выстраивалась вереница рассказчиков из среды провинциального дворянства, купечества, чиновничества и крестьянства (ср. «Повести Белкина», повести и рассказы М. П. Погодина, О. Сомова, Вл. Даля ‒ Казака Луганского, В. Ушакова и др.). В языковом плане это был процесс обрастания литературного повествования свежими побегами живой устной речи, ее разных диалектов и стилей. Гоголь пользуется в своих повестях не только русским народным языком, но и украинским. Украинский язык, с точки зрения великодержавных позиций высшего общества, великодержавного самосознания той эпохи, был лишь провинциальным ответвлением русской «природы». Он рассматривался как язык местного домашнего обихода. И только в этой функции он и мог попасть в русскую литературу XIX в. как выражение и отражение народных украинских типов (преимущественно с комической окраской). Но романтическое понимание народности в начале XIX в. сближало простонародный язык и разговорное просторечие с живой народной «устной словесностью» и с древнерусской письменностью нецерковного содержания. Вполне понятно, что в эпоху романтического увлечения «народностью» украинская народная словесность и украинский язык в силу своей экзотичности должны были {380} иметь в русском обществе особенный успех. В статье «О малороссийских песнях» Гоголь, писал: «Только в последние годы, в эти времена стремления к самобытности и собственной народной поэзии, обратили на себя внимание малороссийские песни, бывшие до того скрытыми от образованного общества и державшиеся в одном народе. До того времени одна только очаровательная музыка их изредка заносилась в высший круг, слова же оставались без внимания и почти ни в ком не возбуждали любопытства». Характерна здесь же оценка литературного значения народной поэзии: «На всем печать чистого первоначального младенчества, стало быть ‒ и высокой поэзии»2. Таким образом, в составе самой украинской языковой стихии намечается стилистическая двойственность: украинское просторечие и повествовательно-бытовые стили украинской народной словесности в аспекте русской литературно-языковой эстетики рассматриваются преимущественно как источник национально-характеристических красок при обрисовке народных украинских провинциальных типов, а украинская песенная поэзия провозглашается источником лиризма в стиле условных украинско-литературных мелодий. Для характеристики отношения русского «общества» 30‒40-х годов к украинской струе в составе русской художественной литературы ‒ очень красочна рецензия В. Г. Белинского на сборник «Ластовка» (1841)3. Симптоматично, что Белинский начинает с важного вопроса: «Есть ли на свете малороссийский язык, или это только областное наречие?»

 

В ответ указывается, что «малороссийский язык действительно существовал во времена самобытности Малороссии и существует теперь ‒ в памятниках народной поэзии тех славных времен». Грань кладется эпохой Петра I. По мнению Белинского, до этого времени не было классовой дифференциации украинского языка. У вельможного гетмана и простого казака «язык был общий, потому что идеи последнего казака были в уровень с идеями пышного гетмана. Но с Петра Великого началось разделение сословий. Дворянство, по ходу исторической необходимости, приняло русский язык и русско-европейские обычаи в образе жизни. Язык самого народа начал портиться... Следовательно, мы имеем полное право сказать, что теперь уже нет малороссийского языка, а есть областное малороссийское наречие, как есть белорусское, сибирское и другие, подобные им областные наречия».

 

Так как, по мнению Белинского, жизнь украинского высшего общества «переросла малороссийский язык, оставшийся в устах одного простого народа», то отсюда делается вывод о невозможности украинской литературы и украинского литературного языка. «И какая разница в этом случае между малороссийским наречием и русским языком! Русский романист может вывести в своем романе людей всех сословий и каждого заставить говорить своим языком; образованного {381} человека ‒ языком образованных людей, купца ‒ по-купечески, солдата ‒ по-солдатски, мужика ‒ по-мужицки. А малороссийское наречие одно и то же для всех сословий ‒ крестьянское». («Простоватость крестьянского языка» ограничивает украинскую поэзию сферой «мужицкой жизни». «Какая глубокая мысль, ‒ восклицает Белинский, ‒ в этом факте, что Гоголь, страстно любя Малороссию, все-таки стал писать по-русски, а не по-малороссийски!» И это ‒ несмотря на то, что Гоголь как гений ‒ «полный властелин жизни», что «для творческого таланта Гоголя существуют не одни парубки и дивчата, не одни Афанасии Ивановичи с Пульхериями Ивановнами, но и Тарас Бульба со своими могучими сынами».

 

Отношение самого Гоголя к украинской языковой стихии в стиле «Вечеров на хуторе» было условно-литературное. Привкус этой условной литературности был заметен и в речевых оценках самих героев. Беспримесный украинский язык считался «мужицким наречием», а русский ‒ «грамотным» языком. Так, в «Ночи перед рождеством», в начале повести, кузнец Вакула изъясняется перед читателем и на русско-украинском условном литературно-разговорном языке, и на русском просторечии, и на языке романов и повестей («Чудная, ненаглядная Оксана, позволь поцеловать тебя»; «А я ее так люблю, как ни один человек на свете не любил и не будет никогда любить...» и т. д.), и на языке народной поэзии в его литературной переделке («Если бы меня призвал царь и сказал: «Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу...» и т. д.; «Стоит, как царица, и блестит черными очами» и т. п.), и на мещанском языке бывалых людей (в разговоре с Пацюком: «Дай боже тебе всего, добра всякого в довольствии, хлеба в пропорции!») (Кузнец иногда умел ввернуть модное слово: в том он понаторел в бытность еще в Полтаве, когда размалевывал сотнику досчатый забор)»; «Свинины ли, колбас, муки гречневой, ну полотна, пшена, или иного прочего, в случае потребности... как обыкновенно между добрыми людьми водится... не поскупимся. Расскажи хоть, как, примерно сказать, попасть на дорогу к нему?»). С переносом действия в Петербург вся речевая атмосфера меняется. Выступают искусственные признаки противопоставления русского языка украинскому:

 

«Что ж, земляк», ‒ сказал приосанясь запорожец и желая показать, что он может говорить и по-русски: «Што, балшой город!». Кузнец и себе не хотел осрамиться и показаться новичком, притом же, как имели случай видеть выше сего, он знал и сам грамотный язык. «Гоберния знатная!» отвечал он равнодушно: нечего сказать, домы балшущие, картины висят скрозь важные. Многие домы исписаны буквами из сусального золота до чрезвычайности. Нечего сказать, чудная пропорция!» Запорожцы, услышавши кузнеца, так свободно изъясняющегося, вывели заключение, очень для него выгодное» (I, 133, 554).

 

Еще резче эти условно-литературные функции украинского языка подчеркнуты в сцене бесед запорожцев с Потемкиным и царицей. В казацкую речь внедряются чистые, не русифицированные {382} украинизмы (Та вси, батько... Та спасиби, мамо!... и др.). Они выделены курсивом. Мало того, они комментируются автором при посредстве ссылки на «лингвистический вкус» кузнеца Вакулы.

 

«Як же, мамо! Ведь человеку, сама знаешь, без жинки нельзя жить», отвечал тот самый запорожец, который разговаривал с кузнецом, и кузнец удивился, слыша, что этот запорожец, зная так хорошо грамотный язык, говорит с царицею, как будто нарочно, самым грубым обыкновенно называемым мужицким наречием...»

 

Таким образом, Гоголь был далек от социологической дифференциации самого украинского языка. В гоголевском стиле социальные грани вносились в украинскую стихию формами смешения ее с диалектами и стилями русского языка. Однако и здесь диапазон колебаний не широк. Гоголь писал по условным литературным понятиям своего времени ‒ о «счастливой Авзонии», о «танцующем и поющем» украинском народе, о казаках, о провинциальных чиновниках и старосветских помещиках. Лишь в самом конце 30-х годов, в эпоху переделки текста «Тараса Бульбы», Гоголь задумался над вопросом о классовой дифференциации «древних казаков», о социальной природе и историческом значении народной поэзии и ‒ в связи с этим ‒ над вопросом о «языке» казаков. Сохранилась такая заметка среди бумаг Гоголя: «Слова два скажу о языке. ‒ Несправедливо приписывают древним козаком козацкие и чумацкие какие-то поступки. Что придали и заставили их так говорить и действовать бандуристы ‒ это не доказательства: они пересказывали по своим понятиям и речам: песни сочинялись в народе и большей частью после той эпохи, которую они изображают» (I, 629).

 

Украинская примесь в составе повествовательного стиля Гоголя неотделима от характера рассказчиков. Рудый Панько как издатель «Вечеров на хуторе близ Диканьки» очень колоритно описывает социально-языковую позицию ‒ свою и своих приятелей. Это ‒ мир провинциального «хуторянского» захолустья, далекий от «большого света», т. е. от высшего общества. «Вечера» вступают в живую традицию «народной» романтической литературы, претендующей на демократизм. С точки зрения норм «большого света» речь украинского хуторянина должна быть признана (как иронически предполагает и пасичник) «мужицкой». Против этого Рудый Панько возражает: рассказчики были «люди вовсе не простого десятка, не какие-нибудь мужики хуторянские». Это ‒ деревенская аристократия, вроде сельских рассказчиков Вальтера Скотта. Однако и в этой среде и в ее языке замечается социальное расслоение. Устанавливается явный стилистический антагонизм между хуторянскими «деревенскими» краснобаями ‒ Фомой Григорьевичем, на стороне которого оказывается и сам Рудый Панько, ‒ и гороховым паничом из Полтавы, который принадлежал к «знати» и даже «обедал раз с губернатором за одним столом» (I, 97). Гороховый панич («ще зовсим молода дитына») изображается городским «аристократом», сторонником литературно-книжной, «печатной» романтической культуры слова, с ее вычурным, «хитрым» языком.

 

Новизна гоголевского стиля заключалась в обнаженном {383} демократизме примеси украинского «простонародного» языка. Характерно, что Гоголь явно демократизирует и украинизирует язык Фомы Григорьевича.

 

Но не менее показательно, что язык «Вечеров на хуторе близ Диканьки», несмотря на устранение во второй части горохового панича (рассказывавшего «таким вычурным языком, которого много остряков и из московского народу не могло понять»), «урбанизуется», теряет все более и более простонародно-украинский колорит.

 

Урбанизация украинско-русского стиля находит свое заключительное выражение в языке «Миргорода». Здесь происходит решительный отрыв гоголевского повествовательного стиля от украинского простонародного языка. Конечно, отражения грамматических и лексических «украинизмов» в языке автора не исчезли (например, в языке «Старосветских помещиков»: «Душа стосковалась за человеком»; «перед ужином Афанасий Иванович еще кое-чего закушивал» и т. п.). Но они не несли стилистической и характеристической функции (кроме, конечно, обозначений предметов, воспроизводивших обстановку украинского поместья). Украинский простонародный язык свободно вливается лишь в диалогическую речь персонажей.

 

Гоголь теперь резко отделяет живой украинский язык от стилей украинской народной поэзии. Изучение процесса переработки «Тараса Бульбы» показывает, что само понятие литературного «украинизма» в сознании Гоголя, ставшего на точку зрения русских националистов, подверглось решительному преобразованию. Народно-поэтическая украинская фразеология, символика, образные семантические и синтаксические формы песенного языка расцениваются Гоголем как живые источники «славянского» национально-языкового духа и обрабатываются в стиле гомеровских поэм. Украинский же простонародный язык рассматривается как областной диалект русской народной речи4. Простонародные украинизмы в языке Гоголя становятся провинциализмами в составе русского просторечия. Функции и роль их, особенно в употреблении глагольных форм вида и в приемах глагольного управления, немаловажны, хотя Гоголь продолжает вести с ними упорную борьбу и в конце 30-х и в начале 40-х годов.

 

Так, в первоначальных редакциях «Женихов» и «Ревизора» иногда проскальзывали украинизмы и, во всяком случае, формы и слова, чуждые общим нормам русского городского просторечия. Например, в речи Кочкарева: «Дела не смыслишь, так не совайся» (VI, 28); «ну, что с тебя за надворный советник» (VI, 47).

 

В «Ревизоре» в речи городничего: «...листья табаку, называемого бакуном» (VI, 67); «Купцы и мещане на меня страх озорятся» (VI, 70); «А потом, как разодмет тебе брюхо, да набьешь себе карман, так и «почтенный» (VI, 132).

 

В речи Хлестакова: «Верно лежал на кровати. Вся искомкана» (VI, 80); «Дмется, так расписывает, что его и на небо подняли и в {384} самый рай внесли» (VI, 153); «Зачем мне уж было надевать тогда нового фрака?» (VI, 181).

 

Все эти провинциализмы в окончательном тексте комедий были устранены5.

 

Украинский простонародный язык сочетался в творчестве Гоголя с формами русского литературно-книжного языка при посредстве стилей русской устной речи. В повествовательном стиле Гоголя русский разговорный язык был очень близок к «простонародной» речи. Однако в повествовательном стиле первой части «Вечеров на хуторе» русское просторечие было почти исключительной принадлежностью сказа Фомы Григорьевича и Рудого Панька.

 

Процесс «урбанизации» гоголевского сказа ведет к смягчению «простонародности» языка. Просторечие принимает более «светские», городские формы. К таким формам просторечия вели и те следы бурсацкого, семинарского диалекта, которые были заметны в языке Фомы Григорьевича и перешли затем в повествовательный стиль отрывка «Учитель», «Вия» и «Тараса Бульбы».

 

Но уже в повествовательном языке «Ночи перед рождеством» начинают встречаться слова и выражения «должностного» просторечия. Например: «бедный чорт припустился бежать, как мужик, которого только что выпарил заседатель» и т. п. В языке повести об Иване Федоровиче Шпоньке сфера городского просторечия несколько расширяется. Вместе с тем связь его со стилями официально-делового или канцелярского языка и разговорного «должностного слога» становится крепче и заметнее. Так, с одной стороны, появляются отдельные формы школьно-арготического («урока в зуб не знал») и военного («стал в вытяжку») просторечия. С другой стороны, ощущается и привкус канцелярско-делового языка. Например: «Эти дела более шли хуже, нежели лучше», «долгом почитаю предуведомить» и т. д. Колебания в приемах употребления просторечия и в его стилистическом составе еще дают себя остро чувствовать и в языке «Миргорода». Так, в повествовательном стиле «Старосветских помещиков» просторечие представлено бледно и бедно: «Жаловались на животы свои»... «ужасно жрали все в дворе» и т. п. Зато в «Вие» повествовательный язык включает в себя много просторечных выражений, например: «богослов уже успел подтибрить с воза целого карася»; «он всегда имел обыкновение упрятать на ночь полпудовую краюху хлеба»; «сосчитать, сколько каждый из них уписывал за вечерею галушек»; «решился воспользоваться и улизнуть»; «философ... издал глухое крехтание»; «фукнул в обе руки» и др. под.

 

Но еще сложнее и ярче формы просторечия в языке повести о двух Иванах. Здесь ‒ непринужденная, грубая стихия провинциальной, фамильярно-бытовой разговорной речи, то с уклоном в «простонародность», то в «должностной слог» мотивируется образом рассказчика ‒ того же Рудого Панька, но как бы переселившегося в уездный город («уходился страх» и т. п.). {385}

 

Близость социального облика подставного рассказчика к изображаемой среде разрушает границы между языком повествования и диалогической речью персонажей (ср. в речи Ивана Никифоровича: «С вами говорить нужно гороху наевшись»; «Что вы там раскудахтались»?; «Я вам, Иван Иванович, всю морду побью» и т. п.).

 

Перенесение сферы действия в Петербург знаменовало разрыв Гоголя с системой провинциального «украинизированного» просторечия. В языке петербургских повестей сфера просторечия впитывает в себя все более и более элементов фамильярно-бытовой речи городской технической интеллигенции, чиновничества, офицерства. Но эти стили просторечия в творчестве Гоголя первой половины 30-х годов еще очень бедны сословными и профессиональными красками. Они используют «нейтральный» фонд устно-бытовой лексики, свойственной людям неаристократического круга и не стесненной этикетом салона. В языке «Портрета»: «мужики обыкновенно тыкают пальцами»; «о чем калякает народ»; «та же набившаяся, приобыкшая рука»; «копался его лакей»; «не хвастал, не задирался»; «штоф чистой русской водки, которую они однообразно сосут весь день» «отпустить спроста глупость» и т. п.

 

В «Невском проспекте»: «вот он продрался-таки вперед»; «этих хладнокровных девиц чрезвычайно трудно расшевелить»; «Миллера это как бомбою хватило»; «поцелуй, который, уходя, Пирогов влепил нахально в самые губки»; «живет на фуфу»; «он уже совершенно был накоротке» и мн. др.

 

Элементы непринужденного просторечия пробивались и в литературно-книжный ‒ описательный и публицистический ‒ язык Гоголя. В этом смешении чувствовалась осознанная художественная цель: разрушение старой системы литературно-книжных стилей (ср. широкое применение разговорной лексики и разговорных конструкций в пушкинском языке с конца 20-х годов). Например: в статье «О средних веках»: «Ум человека, задвинутый крепкою толщею, не мог иначе прорваться»; «Вся Европа, двинувшись с мест, валится в Азию»; в статье «Об архитектуре нынешнего времени»: «Прежде нежели достигнет истины, он (ум) столько даст объездов»; в лирическом отрывке «Жизнь»: «протянувши свою жилистую десницу»; в статье «О малороссийских песнях»: «Из этой пестрой кучи вышибаются такие куплеты, которые поражают самою очаровательною безотчетностью поэзии»; в статье «Последний день Помпеи»: «всякий... топорщится произвесть эффект» и мн. др.

 

Также для романтического стиля молодого Гоголя характерны немотивированные срывы в просторечие, иногда с провинциально-украинским отпечатком. Например: «Ослепительные удары солнечных лучей зажигают целые живописные массы листьев, накидывая на другие темную, как ночь, тень, по которой только при сильном ветре прыщет золото»; в «Страшной мести»: «Алые, как кровь, волны хлебещут и толпятся вокруг старинных стен» и т. п. Вместе с тем перифразам высокого романтического стиля соответствовало как антитезис ироническое использование описательных выражений в просторечном языке комического повествования. Например, в отрывке «Учитель»: {386} «Обстоятельство... надвинувшее облако недоразумения на ум его»; в отрывке «Успех посольства»: «Разноголосый лай прорезал облекавшую его тучу задумчивости» (V, 55) и т. п.

 

Итак, Гоголь вслед за Пушкиным сближает литературный язык с живой устно-народной речью, свойственной обществу неаристократического круга. Этот национальный фонд просторечия входит и в повествовательный язык автора. Многие слова, формулы, обороты свободно передвигаются из речей персонажей разного социального положения в стиль повествователя.

 

В языке Гоголя до середины 30-х годов обнаруживается подвижной и еще небогатый запас таких «внелитературных» слов, при посредстве которых накладываются характеристические краски на речь персонажей из неинтеллигентного круга: Ирина Пантилимоновна, тетка невесты из «Женихов», говорит: «Да ведь Алексей-то Дмитриевич уж такой человек, такой политичный, так авантажно держится...»; в речи Осипа («Ревизор»): «Деньги б только б были, а жизнь тонкая и политичная»; «И ты невежливого слова никогда не услышишь, обращение самое политичное: тебе всякий говорит «вы». Ср. употребление слова политичный в языке Селифана. Ср. применение этого слова в повествовательном стиле «Мертвых душ»: «политичное держание за белые ручки».

 

Также небогат в языке Гоголя этой эпохи и круг экзотических русских «простонародных» и областных слов, например мигач в речи свахи Феклы («Женихи», VI, 37). Ср. в «Мертвых душах» ‒ в повествовательном стиле: мигача и щеголя. Телепень ‒ в речи Кочкарева («Женихи»): Телепень! Глупее барана!; в письме Хлестакова («Ревизор»): «Теперь по милости этих телепней у меня не только на дорогу, но даже будет чем и дома покутить».

 

Таким образом, Гоголь стремится ввести в систему литературного выражения демократические стили просторечия, свойственные широким массам городского и отчасти даже сельского населения. <...> {387}

 

 

1 Ср. рецензию Н. Полевого в «Московском телеграфе», 1829, № 12; в «Северной пчеле» 1827, № 87; О. Сомова в «Северных цветах, на 1830 год», с. 77‒78. {379}

 

2 Гоголь Н. В. Соч., 10-е изд. / Под ред. Н. С. Тихонравова. М. ‒ СПб., 1889, т. 5, с. 287 и 291; в дальнейшем указываются только том и страницы этого издания*1.

 

3 См.: Белинский В. Г. Соч. М., 1875, ч. 6. с. 200‒202. {381}

 

4 См. примеры украинизмов в русском языке Гоголя в кн.: Мандельштам И. Е. О характере гоголевского стиля. Глава из истории русского литературного языка, с. 213 и след. {384}

 

5 Однако ср. сохранившееся и в окончательной редакции слово куматься: Ты «кумаешься да крадешь в ботфорты серебряные ложечки» (VI, 171). {385}

 

Виноградов В.В. Очерки по истории русского литературного языка XVII‒XIX вв.: Учебник. 3-е изд. М.: Высш. школа, 1982. С. 379‒387.

Ответить