←  Советская Россия

Исторический форум: история России, всемирная история

»

Образование Дальневосточной республики

Фотография kozyavka kozyavka 04.07 2007

Добрый день!
Из школьного курса по истории помню, что примерно в 1920-1922 годах была образована Дальневосточная республика на территории российского Дальнего Востока, Прибайкалья и Иркуцкой области.
Помница, это было сделано из экономических побуждений... Или есть еще какие-то причины образования? Хотелось бы узнать поподробнее, для чего была образована новая республика в составе России? И почему она так мало существовала, если это была экономически самодостаточная зона?

Спасибо заранее.

Ответить

Фотография admin admin 04.07 2007

ну не совсем экономическими.
даже скорее совсем НЕ экономическими :)
японская оккупация в качестве причины пойдет?
Ответить

Фотография kozyavka kozyavka 04.07 2007

А есть какая-то более подробная информация на это тему?
Ответить

Фотография Flay Flay 04.07 2007

Всем привет! хорошая тема, потому как родная))))) Кто нить ещё тут есть из Приморья? Я вот родилась и выросла в славном городе Владивостоке! И родину свою историческую люблю и много чего рассказать могу! Так что обращайтесь :))

Сделать Дальний Восток русскими

К вопросу о политической мотивации колонизационных процессов XIX — начала XX века
Ремнев А. В.

Работа выполнена при поддержке Программы «Межрегиональные исследования в общественных науках», Института перспективных российских исследований им. Кеннана (США), Министерства образования Российской Федерации за счет средств, предоставленных Корпорацией Карнеги в Нью-Йорке (США), Фондом Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров (США) и Институтом «Открытое общество» (фонд Сороса).

Расширение империи на восток не ограничивалось только военно-политической экспансией, это был еще и сложный процесс превращения Сибири и Дальнего Востока в Россию. С установлением новых государственных границ имперская политика не завершается, а только начинается, переходя в фазу длительного процесса интеграции новых территорий и народов в общеимперское пространство. Военная наука, в рамках которой в основном и формируется российская геополитика, выделяла как один из важнейших имперских компонентов «политику населения»[1], предусматривавшую активное вмешательство государства в этнодемографические процессы, регулирование миграционных потоков, манипулирование этноконфессиональным составом населения на имперских окраинах для решения военно-мобилизационных задач. Прежде всего, это было связано с насаждением русско-православного элемента на окраинах с неоднородным составом населения, или, как в случае с Приамурьем и Приморьем, с территориями которым угрожала демографическая и экономическая экспансия извне. Существовало осознанное беспокойство по поводу культурного воздействия на российское население на Дальнем Востоке со стороны китайцев, корейцев, японцев, монголов, и даже якутов и бурят, которые воспринимались в качестве конкурентов российскому имперскому колонизационному проекту. Внимание имперских политиков и идеологов в условиях изменившего характера войн, которые перестали быть династическими или колониальными, превратившись в национальные, устремляется на географию «племенного состава» империи. Народы империи начинают разделяться по степени благонадежности, принцип имперской верноподданности этнических элит стремились дополнить чувством национального долга и общероссийского патриотизма. Считалось необходимым разредить население национальных окраин «русским элементом», минимизировать превентивными мерами инонациональную угрозу как внутри, так и извне империи.

Однако российские политики ясно сознавали, что не все имперские окраины одинаково податливы обрусительной политике, что существуют объективные препятствия для социокультурной и конфессиональной ассимиляции. Для укрепления имперских земель необходимо помимо решения военных и административных задач создать необходимую критическую массу русского населения, которое и станет демографической опорой государственной целостности. Русское население на окраинах становилось проводником и заложником имперской политики.

Таким образом, важнейшую роль в российском империостроительстве должны были сыграть не столько военные и чиновники, сколько мирные крестьяне-переселенцы. Это была сознательная политическая установка. Председатель Комитета министров Н. Х. Бунге в своем политическом завещании в 1895 г. указывал на русскую колонизацию как на способ, по примеру США и Германии, стереть племенные различия: «Ослабление расовых особенностей окраин может быть достигнуто только привлечением в окраину коренного русского населения, но и это средство может быть надежным только в том случае, если это привлеченное коренное население не усвоит себе языка, обычаев окраин, место того, чтобы туда принести свое»[2]. В брошюре вел. кн. Александра Михайловича, посвященной усилению русского флота на Тихом океане (1896 г.), отмечалась помимо прочего отличие российской колонизации от западноевропейской. Европейские колонисты, переезжая в Америку, Австралию или Африку, по его словам, теряют связь со своей родиной, образуют новые государства, тогда как наши переселенцы на имперских окраинах остаются «теми же сынами одного Самодержавного Царя», укрепляя российское владычество в Азии[3]. И эта установка в известной мере соответствовала российской исторической традиции. В российской имперской политике господствовал стереотип, что только та земля может считаться истинно русской, где прошел плуг русского пахаря. М. К. Любавский в «Обзоре истории русской колонизации» определял прочность вхождения той или иной территории в состав Российского государствах в соответствии с успехами русской колонизации, и, прежде всего, крестьянской[4]. Существовала своего рода народная санкция имперской экспансии, которая оправдывалась приращением пахотной земли с последующим заселением ее русскими[5].

Успех переселенческой политики в Сибири объясняется тем, что она опиралась на традиции вольно-народной колонизации, а правительство осуществляло свои планы, опираясь на стихийное народное движение. Так называемая вольнонародная колонизационная модель в XIX в. окончательно попадает под контроль государства, которое видит свою задачу в Азиатской России либо в сдерживании крестьянского стремления на восток, либо в подчинении его задачам имперского закрепления новых территорий, или решения политически опасных проблем аграрного перенаселения в центре страны. Закрепиться на естественных рубежах (в казахских степях, на левом берегу Амура, на побережье Тихого океана), создать в стратегически важных пунктах военные укрепления, обозначив новый участок имперского периметра сетью казачьих станиц, связанных между собой непрерывной линией. Помимо использования казачества, традиционным была и принудительная целенаправленная, подчиненная военно-политическим целям, колонизация, в том числе и штрафная.

Крестьянская колонизация сознательно воспринималось как необходимое дополнение военной экспансии. Имперские власти стремились «параллельно с военной службой, организовать переселенческую службу. Вслед за военным занятием страны, — отмечал известный имперский публицист Ф. М. Уманец, — должно идти занятие культурно-этнографическое. Русская соха и борона должны обязательно следовать за русскими знаменами и точно также как горы Кавказа и пески Средней Азии не остановили русского солдата, они не должны останавливать русского переселенца»[6]. Уманец ставит рядом в решении этой исторической миссии России — меч и плуг.

Но в этом была заложена и своего рода геополитическая сверхзадача. П. П. Семенов-Тян-Шанский писал об изменении в результате русской колонизации этнографической границы между Европой и Азией путем ее смещения все дальше на восток[7]. На рубеже XIX–XX вв. министр финансов С. Ю. Витте также указывал на изменение геополитического пространства империи, отмечая значение «великой колонизаторской способности русского народа». Именно русский крестьянин-переселенец, по мнению Витте, призван изменить цивилизационные границы империи: «Для русских людей пограничный столб, отделяющий их, как европейскую расу, от народов Азии, давно уже перенесен за Байкал — в степи Монголии. Со временем место его будет на конечном пункте Китайской Восточной железной дороги»[8]. Это позволило бы прекратить «такое уродливое и неестественное явление, как эмиграция в Бразилию и другие южно-американские страны». С колонизацией Сибири Витте связывал не только экономические, но и политические задачи. Русское население Сибири и Дальнего Востока должно стать оплотом в «неминуемой борьбе с желтой расой». Именно это население даст силы и средства для защиты «интересов империи». В противном случае, предупреждал он, «вновь придется посылать войска из Европейской России, опять на оскудевший центр ляжет необходимость принять на себя всю тяжесть борьбы за окраины»[9]. Схожие мотивы колонизации Дальнего Востока можно видеть и в рассуждениях военного министра А. Н. Куропаткина, которого пугал наплыв китайцев в Приамурский край и Восточную Сибирь, что может привести к их мирному захвату нерусским элементом в то время, когда мы должны охранять каждую десятину для русских. «Необходимо помнить, — писал он в 1900 г., — что в 2000 году население России достигнет почти 400 мил. Надо уже теперь начать подготовлять свободные земли в Сибири, по крайней мере, для четвертой части этой цифры»[10]. В начале XX в. (особенно после русско-японской войны) первоочередной политической задачей дальневосточной политики стал политический лозунг: «Дальний Восток должен быть русским и только для русских».

Таким образом, вольно или невольно, крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин самым эффективным проводником имперской политики. По замыслу российских имперских политиков, именно крестьяне и должны создать скрепляющие конструкции имперского пространства. Так, освободив ссыльных и каторжных и направив их в Приамурский край, Н. Н. Муравьев-Амурский напутствовал: «С богом, детушки. Вы теперь свободны. Обрабатывайте землю, сделайте ее русским краем…»[11].

В российской колонизационной модели строительство империи считалось тождественным процессу поглощения Россией восточных окраин. Россия как бы росла за счет новых земель. Как заметил Д. Ливен: «Русскому колонисту было затруднительно ответить на вопрос, где собственно, заканчивается Россия и начинается империя?»[12]. Для англичанина ответ на этот вопрос был очевиден, как только он садился на корабль и отплывал от берегов Туманного Альбиона. Но в этом заключалась не только географическая предопределенность отличия континентальной империи от заокеанских колоний европейских держав, но и сознательная установка, исторически переросла из «собирания русских земель» в строительство империи. П. Н. Милюков в этой связи замечал: «Последний продукт колонизационного усилия России — ее первая колония — Сибирь стоит на границе того и другого»[13]. Но этот процесс в XVII в. только начался, имея перспективу сделать Сибирь не только окраиной империи, но и неотъемлемой частью России.

Территориально-протяженные империи, к которым, по определению Рональда Суни, относилась и Российская империя, не имели четких внутренних границ внутри имперского пространства. Так, основатель Российско-Американской компании купец г. И. Шелихов, заботился не только о коммерческом интересе, но и расширении российской территории, как он сам замечал в 1794 г. по поводу переселения крестьян на один из Курильских островов, «ибо там было и есть мое намерение завести помаленьку Русь»[14]. Не случайно это находило инстинктивное понимание даже у ссыльных, которые с гордостью заявляли генерал-губернатору: «Нерадостная судьба наша заставляет позабыть свою родину, свое происхождение и поселиться на краю света, среди непроходимых лесов. Бог помог нам. В короткое время построили дома, очистили долину под поля и луга, развели скот, воздвигли храм, и, вы сами теперь видите, здесь Русью пахнет»[15]. Ф. Ф. Вигель, сопровождавший в 1805 г. графа Ю. А. Головкина в Китай, писал, о «матушке-России» и ее «дочери» Сибири, которая понадобится России только в отдаленном будущем, как огромный запас земли для быстро растущего русского населения. И по мере заселения Сибирь будет укорачиваться, а Россия расти[16]. Историк Сибири и известный сибирский просветитель П. А. Словцов рассматривал Сибирь, «как часть России» передвинувшейся за Урал[17] и получившей с конца XIX в. название Азиатская Россия.

Современный исследователь Л. Е. Горизонтов видит в этом перспективу «двойного расширения» Российской империи: за счет внешнего территориального роста империи в целом, который дополнялся параллельным ростом «имперского ядра» за счет примыкающих к нему окраин[18]. Российский имперский проект, предусматривая постепенное поглощение имперским ядром (прежде всего за счет крестьянской колонизации и развития коммуникаций) Сибири и Дальнего Востока, выдвигал на первый план не экономические (экономический эффект ожидали лишь в отдаленном будущем), а политические задачи. Это был сложный и длительный процесс превращения сибирских и дальневосточных территорий в Россию, процесс, в котором сочетались тенденции империостроительства и нациостроительства, волевое соединение нации с династической империей. «Русификация» разнородного населения царских владений, — отмечает Б. Андерсон, — представляла собой, таким образом, насильственное, сознательное сваривание двух противоположных политических порядков, один из которых был древним, а другой — совершенно новым»[19].

Это должно было придать империи большую стабильность, придать российскому имперскому строительству важный внутренний импульс и обеспечить империи национальную перспективу. Не только в великорусских, но в малороссийских и белорусских губерниях виделся стратегический резерв расширения имперского ядра на запад и юго-запад, в Сибирь и на Дальний Восток, где украинцы и белорусы вместе с великороссами могли бы успешно строить «большую русскую нацию»[20]. Переселенцы закрепляли историческую память о прежней родине в сохранившихся чертах перенесенной с запада империи культуры и в тысячах названий географических объектов (черниговки, новокиевки, полтавки и т.п.). Оторванные от привычной социокультурной среды, оказавшись в неведомом краю, в иных природно-климатических условиях, вынужденные существенно скорректировать свои хозяйственные занятия, непосредственно соприкоснувшись с культурой Востока (непривычной и привлекательной), они обостренно ощутили свою русскость, очищенную от местных особенностей, столь стойко сохраняемых на их бывшей родине. Все это создавало более благоприятные, чем в Европейской России, на Украине и в Белоруссии, условия для успеха проекта «большой русской нации», в котором бы превалировали не этнические черты, а идея общеимперской гражданственности. Местные власти готовы были включить в процесс обрусения азиатских окраин и западных славян, на что указывают проекты переселения на Дальний Восток чехов. Примечательна панславистская аргументация, с которой обратился Муравьев-Амурский в этой связи к Николаю I: «Славяне понимают Россию как родную им землю; они соединят свою пользу с пользою русского населения. Передадут свои познания в усовершенствованном хозяйстве, будут преданы общему благу нового их отечества. Славяне переселяются в другие страны, но везде они, подавляемые чуждыми элементами, привыкают с трудом, — в России же должно быть напротив»[21].

Славянское население Сибири и Дальнего Востока было сложным не только по этническому (великороссы, украинцы, белорусы), по конфессиональному (православные, старообрядцы, сектанты), по сословному (крестьяне, казаки, ссыльнопоселенцы, отставные солдаты и моряки), но и региональным характеристикам мест выселения.

Местная администрация оказывалась на слабозаселенной окраине в сложных условиях при выборе желаемого колонизационного элемента. Под давлением военных и хозяйственных колонизационных задач она вынуждена была отодвигать на второй план, впрочем, всегда сознаваемую, государственную задачу поддержки и распространения православия. С православным миссионерством, как культурообразующим компонентом русского нациостроительства в Сибири и на Дальнем Востоке успешно конкурировала установка расширительного толкования русскости. Самодержавие не могло не учитывать высокую степень устойчивости русских крестьян старообрядцев и духоборов к ассимиляции в иноэтнической среде, сохранению ими русскости при отдаленности от русских культурных центров. Несмотря на то, что старообрядцы в результате многоэтапной миграции на Дальний Восток испытывали этнокультурное влияние со стороны украинцев, поляков, белорусов, бурят, коми (зырян и пермяков), обских угров (ханты и манси) и других народов, именно они лучше всего сохранили традиционную культуру русских[22]. Это обстоятельство не могло быть не замечено местными властями, которые, проявляя большую, нежели в центре страны, религиозную толерантность, активно использовали старообрядцев в колонизационном закреплении сибирских и дальневосточных территорий за империей.

Сохранявшиеся региональные этнокультурные различия, частые межэтнические браки, этнокультурные контакты и хозяйственное взаимодействие, тесное соприкосновение с конфессиональной и социокультурной инославянской средой подталкивали славянские народы к консолидации на основе русской нации и не способствовали оформлению на Дальнем Востоке четко выраженных украинского или белорусского национальных анклавов. Местная администрация, по крайней мере, до начала XX в. не случайно три славянских народа нередко обозначала одним термином — русские. Не случайно приамурский генерал-губернатор П. Ф. Унтербергер, попирая все этнические представления, писал, что переселенцы для дальневосточных областей выбирались в основном из Малороссии и «ими предполагалось создать на месте стойкий кадр русских землепашцев, как оплот против распространения желтой расы»[23]. Хотя некоторые опасения украинизации российского Дальнего Востока видимо существовали[24]. А. П. Георгиевский писал: «Если поставить вопрос, какая из трех традиций — украинской, великорусской и белорусской является наиболее сильной и устойчивой в Приморье, то на этот вопрос трудно определенно ответить»[25]. Сам же он отмечал, что великорусское культурное влияние здесь менее заметно, нежели украинское. Но, как отмечает Ю. В. Аргудяева, в Приморье и Приамурье исторически предопределенно «шел процесс слияния русских (кроме старообрядцев), украинцев и белорусов и формирование некоего субстрата культуры, с превалированием русскоязычного населения. В Приморье с 1858 по 1914 г. прибыло 22122 крестьянских семьи, из них 69,95 % были выходцы с Украины. В Южно-Уссурийском крае этот процент достигал 81,26 % крестьян-переселенцев, тогда как русские составляли 8,32 %, а белорусы — 6,8 %. Современная же ситуация прямо противоположная: русские составляют 86,8 % от числа жителей Приморья, украинцы — 8,2 %, белорусы — 0,9 %. При этом специально отмечается, что русские сформировались здесь в значительной степени из обрусевших украинцев и белорусов[26].

Оторванные от мест своего компактного проживания украинцы и белорусы, хотя и сохраняли достаточно долго свой язык, черты бытовой культуры, в условиях Сибири и Дальнего Востока, оказавшись рассеяны (хотя и проживая отдельными поселениями) среди выходцев из великорусских губерний, сибирских старожилов и коренных сибирских и дальневосточных народов, были более восприимчивы к культурным заимствованиям. Отсутствие постоянных контактов с местами выхода, непривычная природная среда, условия хозяйственной деятельности, смешанный состав городского населения, разнородный этнический состав рабочих на золотых приисках и стройках стимулировали процессы единения в «большую русскую нацию». В отличие от Европейской России, где формирование украинской и белорусской наций вызывали политические опасения и грозили сепаратистскими настроения, в Азиатской России процессы стихийного культурного единения преобладали, что вполне устраивало местную администрацию. И как следствие в правительственных взглядах на славянское население Сибири и Дальнего Востока преобладало индифферентное отношение к культурным различиям между великороссами, украинцами и белорусами, их поглощение русской нацией представлялось делом времени.

Однако в Сибири и на Дальнем Востоке для имперской политики вставала новая угроза (реальная или призрачная) — формирование у местного населения чувства территориальной обособленности и осознания своей непохожести и экономической ущемленности в отношениях между центром и окраинами. Процесс формирования «большой русской нации» осложнялся не только сохранением этнической и локальной (по месту выхода в Сибирь и на Дальний Восток) идентичностей, но и выстраиванием иной территориальной сибирской и дальневосточной идентичности. В правительственных и общественных кругах центра страны, подогреваемая националистически настроенной публицистикой, возникла фобия сибирского сепаратизма[27].

Мало было заселить край желательными для русской государственности колонистами, важно было укрепить имперское единство культурными скрепами. Выталкиваемый из Европейской России за Урал земельной теснотой и нищетой переселенец уносил с собой сложные чувства грусти по покинутым местам и откровенную неприязнь к царившим на утраченной родине порядкам. Многим наблюдателям, посещавшим Сибирь и Дальний Восток, бросалась в глаза непохожесть местного русского населения на то, которое они привыкли видеть в европейской части страны. Существовало опасение, что, попав под влияние иностранцев и инородцев, переселяющиеся в край русские люди утратят привычные национальные черты, отдалятся от своей родины и потеряют чувства верноподданности. Как считалось многими, оторвавшись от привычной ему социокультурной среды, русский человек легко поддается чужому влиянию. Об объякучиваниии русских упоминал писатель И. А. Гончаров[28], об этом же твердили в своих записках и многие местные чиновники. Так, приморский военный губернатор П. В. Казакевич указывал, что такое воздействие оказывают не только якуты, но и камчадалы, среди которых всего за десять лет русские переселенцы «усвоили себе все их привычки и образ жизни, а потомки наших первых поселенцев в Гижиге, Охотске, Удске совершенно почти даже утратили тип русский»[29]. Схожее явление наблюдалось и в Забайкалье, где сибиряки, смешиваясь с бурятами, нередко утрачивали даже свой первоначальный антропологический тип. Пугало то, что «обынородничанье» русских порождало новую этнокультурную и конфессиональную ситуацию, когда «обрядовая набожность русского населения заменилась чисто языческим суеверием, частию заимствованным от инородцев, частию навеянным на них новою неизвестною до тех пор жизнию»[30]. Это не могло не беспокоить власти, озабоченные насаждением русского элемента в крае.

Чтобы остановить процесс отчуждения переселенцев от «старой» России и восстановить в «новой» России знакомые и понятные властям черты русского человека, необходимо было заняться целенаправленной культуртрегерской политикой, ведущая роль в которой отводилась школе и православной церкви. Вернувшись из двух поездок по Сибири (1896 и 1897 гг.) управляющий делами Комитета Сибирской железной дороги А. Н. Куломзин утверждал, что, «если мы не примемся за насаждение в Сибири народного образования, в основу его не положим идею сближения этой обширнейшей нашей колонии с метрополиею путем расширения в школе родиноведения, если мощною рукою не примемся за объединение Сибири с Европейскою Россиею, то нам грозит в близком будущем великое бедствие. Отчужденность от России, некоторая огрубелость, холодная рассудительность, преобладание индивидуальных интересов над общественными — вот отличительные черты коренного сибиряка простолюдина. К тому же, полное отсутствие каких-либо исторических преданий, традиций, верований и симпатий. История Сибири слагается из целого ряда массовых ссылок, потому в ней для сибиряка нет ничего, говорящего его сердцу; но он забыл и тот родной угол Европейской России, откуда вышел его род». Поэтому не следует жалеть денег на школы и православные церкви, чтобы не дать сибиряку, — доказывал он, — «дичать»[31]. Куломзина не мог не беспокоить вопрос: представит ли переселяемое за Урал население «мощную силу, способную отстоять славу России?», серьезно опасаясь при этом, «что в более или менее отдаленном будущем, вся страна по ту сторону Енисея неизбежно образует особое отдельное от России государство». И эта пугающая перспектива постоянно стояла «каким то кошмаром» перед его мысленным взором. Впрочем, другой наблюдатель, Фритьоф Нансен, рассуждая о сибирском сепаратизме, скептически оценивал возможности его реализации. Напротив, утверждал он, сибиряки — это не ирландцы, добивающиеся гомруля, они никогда не забудут того, что они русские и будут всегда противопоставлять себя азиатским народностям. Отвергал Нансен и опасение, что азиатские владения Российской империи вытягивают лучшие силы из центра страны, понижая тем самым ее экономический и культурный уровень. В отличие от испанских, португальских и британских колоний, Сибирь представляет, по его мнению, «в сущности естественное продолжение России и ее надо рассматривать не как колонию, а как часть той же родины, которая может дать в своих необозримых степях приют многим миллионам славян»[32].

Помимо культурное воздействия, необходимо было экономически интегрировать Сибирь и Дальний Восток в Россию. Сибирская железная дорога должна была стальной полосой притянуть Сибирь к Европейской России, дать мощный импульс переселенческому движению. В связи с поездкой в Сибирь в 1910 г. П. А. Столыпина бывший чиновник Комитета Сибирской железной дороги И. И. Тхоржевский с удовлетворением отмечал: «По обе стороны Урала тянулась, конечно, одна и та же Россия, только в разные периоды ее заселения, как бы в разные геологические эпохи. Впрочем, Западная Сибирь уже заметно сближалась с востоком Европейской России»[33]. А. В. Кривошеин, человек, который был идеологом и практиком столыпинской переселенческой политики, «министр Азиатской России», как его называли, целенаправленно стремился превратить Сибирь «из придатка исторической России в органическую часть становящейся евразийской географически, но русской по культуре Великой России»[34].

Хотя Российская империя, а затем и СССР рухнули, однако, отмечает Доменик Ливен, новой России удалось вобрать в себя и поглотить в своем «материнском лоне» жемчужину своей имперской короны — Сибирь, и, благодаря этому, остаться великой державой (чего не удалось ни Турции, ни Австрии, ни даже Англии и Франции). Хотя, добавляет он, получи сибиряки свободу и представительные региональные институты, вокруг которых бы фокусировался региональный патриотизм, они могли бы выработать самостоятельную идентичность, имевшую возможность подобно Австралии или Канаде перерасти в независимое государство-нацию[35].
Ответить

Фотография Flay Flay 04.07 2007

Республика была провозглашена 6 апреля 1920 года Учредительным съездом трудящихся Прибайкалья; столица — Верхнеудинск (ныне — Улан-Удэ), а с октября 1920 года — Чита. В состав ДВР были включены Забайкальская, Амурская, Приморская, Камчатская области и Северный Сахалин, хотя фактически на тот период ДВР контролировала лишь Прибайкалье.

Советская Россия официально признала ДВР уже 14 мая 1920 года, предоставив ей с самого начала финансовую, дипломатическую, кадровую, хозяйственную и военную помощь. Всё это позволило создать регулярную Народно-революционную армию ДВР (НРА).

На переговорах, состоявшихся на станции Гонгота (24 мая—15 июля 1920), японская делегация была вынуждена согласиться на эвакуацию своих войск из Забайкалья. Эта дипломатическая победа позволила НРА в октябре — ноябре 1920 разгромить белоказацкие войска атамана Семёнова.

22 октября 1920 после длительных боёв части НРА и партизаны освободили Читу, которая стала новой столицей ДВР. В это же время японские войска эвакуировались из Хабаровска, что создало возможность для действительного объединения дальневосточных областей.

В январе 1921 прошли выборы в Учредительное собрание ДВР, задачей которого стала выработка конституции республики и создание её верховных органов.

Большинство в Учредительном собрании получили большевики в союзе с представителями крестьянских партизанских отрядов. За время своей деятельности (12 февраля—27 апреля 1921) Учредительное собрание приняло конституцию ДВР, отразившую особенности её политического строя (независимое демократическое государство, верховная государственная власть в котором принадлежит исключительно народу Дальнего Востока). В качестве органа верховной власти было избрано Правительство во главе с большевиком А. М. Краснощёковым, а исполнительно-распорядительным органом стал Совет Министров под председательством большевика П. М. Никифорова. ЦК РКП(б) и Совет народных комиссаров РСФСР держали под своим контролем решение всех важнейших вопросов внутренней и внешней политики ДВР, военное строительство. Народно-революционная армия ДВР изначально рассматривалась как одна из армий Советской России.

Опасаясь укрепления позиций ДВР и, соответственно, Советской России в Приморье, японcкие интервенты и белогвардейцы 26 мая 1921 путём переворота привели к власти во Владивостоке марионеточное буржуазное правительство. Начавшиеся 26 августа 1921 переговоры между ДВР и Японией об урегулировании отношений саботировались японским правительством (Дайренская конференция 1921—1922). [2]

В ноябре 1921 началось наступление Белоповстанческой армии, которая 22 декабря 1921 заняла Хабаровск. В этой сложной обстановке СНК РСФСР и ЦК РКП(б) провели мероприятия по укреплению государственного руководства и обороны ДВР. Вместо Краснощёкова правительство возглавил Н. М. Матвеев, военным министром был назначен В. К. Блюхер.

В феврале 1922 Народно-революционная армия ДВР под командованием В. К. Блюхера перешла в контрнаступление и во взаимодействии с партизанскими отрядами нанесла белогвардейцам сокрушительные удары. 12 февраля 1922 года белые были разбиты у станции Волочаевка (Волочаевский бой), 14 февраля был занят Хабаровск. [3] В итоге, белогвардейцы отступили за нейтральную зону под прикрытием японских войск. В сентябре 1922 года они вновь попытались перейти в наступление, но вновь были разгромлены НРА.

Укрепление международного и внутреннего положения Советской России и ДВР, дипломатическая изоляция Японии на Вашингтонской конференции 1921—1922 гг и недовольство широких слоев её населения продолжением интервенции на Дальнем Востоке заставили японское правительство эвакуировать свои войска из Приморья. 25 октября 1922 войска НРА вступили во Владивосток. Трудящиеся ДВР на собраниях и митингах требовали воссоединения с Советской Россией. Народное собрание ДВР 14 ноября 1922 года обратилось во ВЦИК с просьбой включить ДВР в состав РСФСР. 15 ноября 1922 ВЦИК объявил ДВР частью РСФСР. [4]
Ответить

Фотография Орион Орион 25.07 2009

Да и не нужна была японцам эта тундра.
Ответить

Фотография ddd ddd 04.05 2017

Да и не нужна была японцам эта тундра.

тундра может и не нужна (на самом деле нет), но приморье не тундра и ничем не хуже манчжурии.

и раз валялась под ногами - приди и подними, то почему бы не поднять?

Ответить

Фотография alexeybo alexeybo 18.05 2017

Республика была провозглашена 6 апреля 1920 года Учредительным съездом трудящихся Прибайкалья; столица — Верхнеудинск (ныне — Улан-Удэ), а с октября 1920 года — Чита. В состав ДВР были включены Забайкальская, Амурская, Приморская, Камчатская области и Северный Сахалин, хотя фактически на тот период ДВР контролировала лишь Прибайкалье.

Такой территориальный состав у ДВР стал не сразу. На момент создания ДВР еще существовала Российская Восточная Окраина ("Читинская пробка") и Приморская областная земская управа. Формальное объединение этих территорий в составе ДВР произошло в ноябре 1920 года. 

Ответить

Фотография Castle Castle 29.05 2017

Сейчас многие жалеют об упразднении ДВР. Современной России нет дела до народа Дальнего Востока

Ответить

Фотография Castle Castle 26.11 2017

Как ни странно, у Дальневосточной республики были свои танки.

Согласно общепринятой советской версии - в марте 1920 года американскими войсками было доставлено во Владивосток десять танков «Рено». Они находились в закрытых вагонах под видом «помощи американского Красного Креста». С помощью железнодорожного машиниста и сцепщика вагонов, сочувствовавших большевикам, вагоны с танками были заменены пустыми, а сами танки, замаскированные под эшелон с хлебом, отправились в Благовещенск — к красным партизанам.
По другим данным - танки "Рено" и самолеты "Сальмсон 2А2" были официально закуплены правительством ДВР.
 
Разгрузка танков «Рено» FT во Владивостоке. 1920 год. Хорошо видно, что все машины имеют трехцветный французский камуфляж. На нижнем фото на борту верхней машины читается французский номер — 9096. В армии ДВР эта машина получит название «Мститель»
i_025.jpg
 
i_026.jpg
 
Все танки не имели вооружения, магнето и вентиляторных ремней. К лету 1920 года часть машин была приведена в порядок и вооружена 37-мм пушками «Гочкис», пулеметами «Максим» и «Гочкис». При этом экипаж: каждого танка составлял три (!) человека. Следует отметить, что для защиты в бою стволов пулеметов от пуль и осколков на башнях смонтировали броневые «щеки» довольно больших размеров. Оснащенные такими «щеками» башни не имели кругового вращения, так как дополнительная бронировка цеплялась за крышу моторного отделения.
 
Танки 1-го Амурского тяжелого танкового дивизиона в Благовещенске. 10 августа 1920 года. Обратите внимание на броневые «щеки» на башне дальней машины, вооруженной пулеметом Максима.
i_027.jpg
 
«Рено» FT 1-го Амурского тяжелого танкового дивизиона. 1920 год. Обратите внимание на броневые «короба», установленные на башнях для защиты пулеметов. Второй танк вооружен 37-мм японской пушкой, за ним видна машина с 8-мм пулеметом Гочкиса, на башне которой видно название «Амурец» 
i_028.jpg
 
В августе из этих танков «Рено» сформировали 1-й Амурский тяжелый танковый дивизион (пять взводов по два танка и хозяйственная команда), вошедший в состав Народно-революционной армии Дальневосточной республики (НРА ДВР). Состав дивизиона (на 15 июня 1920 года) был следующий:
1-й взвод — танки № 9254 «Беспощадный» и № 9141 «Интернационал».
2-й взвод — танки № 4320 «Сивуч» и № 9108 «Зоркий».
3-й взвод — танки № 9446 «Лазо» и №? «Мухин».
4-й взвод — танки № 9092 «Революционер» и № 1871 «Гроза».
5-й взвод — танки № 1930 «Амурец» и № 9096 «Мститель».
 
20 сентября 1920 года командир дивизиона Н. Шамрай докладывал в штаб Амурского фронта ДВР о состоянии вверенной ему части:
«Доношу, что в настоящее время в Благовещенске находится шесть танок, из коих пять исправны и один находится в разобранном виде в ремонте. Но ввиду неимения в танках патентованных (то есть „фирменных“ французских. — Прим. автора) вентиляторных ремней и неполного вооружения танок, таковые не могут быть использованы к действии. Вооружение танок следующее:
1) две танки во неимение вооружения совершенно не вооружены;
2) две танки, каждая вооружена одним 37-мм японским скорострельным орудием, у коих нет боевых пружин. Заказ на пружины сделали в срочном виде на заводе Чевурина и по изготовлении таковых орудия могут быть приведены в действие;
3) две танки, каждая вооружена по одному пулемету: системы „Гочкис“ и „Максим“. К пулемету „Максим“ нет запасных частей, как то: ствола и замка. В настоящее время имеется: снарядов 350 штук, 5000 патрон к пулемету „Гочкис“ и 250 патрон при одной только ленте к пулемету „Максим“».
 
Танк «Рено» FT Амурского тяжелого танкового дивизиона на митинге в Благовещенске. 10 августа 1920 года. Машина вооружена пулеметом Гочкиса
i_029.jpg
 
Бойцы одной из частей Народно-Революционной Армии Дальневосточной республики (НРА ДВР) у танков «Рено» FT. 1920 год.
i_030.jpg
 
Летом-осенью 1920 года танки повзводно действовали против белых в составе войск Амурского фронта. Командиром дивизиона Н. Шамраем была разработана «Инструкция порядка введения танок в бой при полевой обстановке», выдержки из которой приводятся ниже:
«Самое главное обстоятельство введения танок в бой — это условие по возможности пройти им до места боя небольшое расстояние, дабы танки могли пройти самостоятельно с боем большое расстояние. Танки наносят серьезное поражение и громадное моральное впечатление на противника только в количестве несколько штук, посылать в бой одну машину не разрешается».
 
Варианты установки вооружения танков «Рено» FT из состава 1-го Амурского тяжелого танкового дивизиона НРА ДВР: 1 — 37-мм пушка; 2 — 8-мм пулемет Гочкис образца 1909 года с дополнительной броневой защитой; 3 — 8-мм пулемет Гочкис образца 1909 года, 4, 5 — 7,62-мм пулемет Максима с различными вариантами дополнительных броневых кожухов
i_031.jpg
 
Видимо, «моральное впечатление» и было главным назначением при действии танков. Ведь подобных «стальных чудищ» никто в Забайкалье не видел. Например, 19 октября 1920 года части 5-й Амурской бригады ДВР при поддержке танков 3-го взвода атаковали белых на ст. Урульга. Белые открыли сильный артиллерийско-пулеметный огонь, но появление танков произвело на них ошеломляющее впечатление, и они в беспорядке отошли. Станция была взята пехотой ДВР без потерь.
 
Танки дивизиона использовались в боях в течение 1921 года, причем на некоторых машинах первоначальное вооружение заменили на другое. К концу года все «Рено» вышли из строя из-за отсутствия запасных частей и специального инструмента. Поэтому в декабре 1921 года по решению военного совета НРА ДВР танки были отправлены для ремонта в Россию. Только 2-й взвод «в силу сложившейся боевой обстановки» был оставлен в составе НРА. По донесению начальника бронечастей НРА, «в состав взвода входят два танка французского типа „Бабэ“. „Зоркий“ вооружен пулеметом „Гочкиса“ с удлиненным кавалерийским прикладом (патроны в обоймах), „Сивуч“ — пулеметом „Максим“. Из инструмента для ремонта и разборки имеется только один французский ключ. Запасных частей нет совершенно».
 
Погрузка танка "Рено" на ЖД платформу с помощью аппарели из шпал.
1511085677_i_078.jpg
 
К 28 января 1922 года удалось отремонтировать только один танк — «Зоркий», который на следующий день убыл на фронт. 9 февраля по приказу начальника Восточного фронта ДВР танк направлен под Волочаевку, где 10 февраля придан Особому амурскому полку и отправлен в стрелковую цепь. Но ввиду наступления темноты и сильного пулеметного огня белых, полк отошел в исходное положение. «Зоркий» был оставлен у проволочного заграждения противника, чтобы утром совместно с пехотой начать наступление. На рассвете 11 февраля белые заметили танк и открыли по нему огонь с бронепоезда «Каппелевец», стоявшего на станции Волочаевка. Одним из снарядов с бронепоезда у танка разбило направляющее колесо, и машина встала. Другой снаряд пробил насквозь оба борта, едва не уничтожив экипаж. После этого водитель и пулеметчики бросили танк, взорвав гранатами бензобак. Так закончилась боевая служба танков Дальневосточной республики.

 

Реконструкция окраски танков ДВР.

1511085678_IMG_1386.JPG

 

http://arsenal-info....ook/194129853/5

http://scalemodels.r...ic_t_71834.html

Ответить

Фотография Стефан Стефан 26.11 2017

Сонин В.В. Государство и право Дальневосточной Республики (1920–1922 гг.): Монография. Владивосток, 2011.

http://lawbook.onlin...respubliki.html

Ответить

Фотография shutoff shutoff 26.11 2017

Сейчас многие жалеют об упразднении ДВР. Современной России нет дела до народа Дальнего Востока

 

 А какое "дело до народа " ДВ должно быть у "Современной России"? С ложечки кормить? Пелёнки менять? Вы бы там со своими ворами и бандитами разобрались... Не из Москвы их к вам присылают, сами производите.  Просто уголовный анклав какой-то... Сужу по впечатлением людей, которых знал лично и которые живали там с 60-х гг. (строился порт Находка) и по десятые года 21 века, но самого, несмотря на сильное желание, чёрт туда не заносил... На вашей границе я в 80-х гг. болтался. Чтобы у вас там воровали и грабили если-бы не инвестиции из России. Рыбные запасы и те подорвали продавая рыбу и морепродукты в Японию. А сколько контейнеров с импортной бытовой техникой на Транс-Сибирской магистрали было вскрыто... А скольких людей убили... Вернулись в дикость?

Ответить

Фотография Castle Castle 26.11 2017

А какое "дело до народа " ДВ должно быть у "Современной России"?

И то верно. Современной России нет никакого дела до народа вообще, и до народа какого то там Дальнего Востока в частности. Сами виноваты заперлись в какую глушь. Ишь - в 90е грабили, убивали и воровали. Во всей остальной России то тишина была в эти годы, благодать....верно? И рыбные богатства государство продавало в Японию куда больше, чем браконьеры, которым работать было в 90е просто негде. А то все остальное сырье у нас в России не разворовывалось по частным карманам и богатство олигархов возникло из воздуха. 

Население Амурской области упало в этом году впервые за все время ее существования ниже 800 тысяч. Люди голосуют ногами.  В советское время жили, а при самом лучшем в мире правительстве - почему то уезжают.  Если в 2016 году уехало почти на полторы тысячи больше, чем в 2015 году,  то в 2017 году – на 2 044 больше, чем в 2016м.. Приезжают на ПМЖ в область только жители ближнего зарубежья, но их немного.

Молодежь уезжает учиться туда, где они потом хотели бы жить. Закончившему вуз в городе на западе России студенту легче найти там работу. В Амурской области мало рабочих мест, связанных с интеллектуальным трудом – сегодня физический труд у молодежи малопривлекателен. Кроме того, жизнь должна быть интересной, разнообразной. Наличие проблемы просто вылететь из Приамурья в европейскую часть России – стоимость билетов для большинства просто неподьемна.
Сейчас государство устанавливает стоимость внебюджетного образования – на базовую стоимость накладывается коэффициент. Поэтому в европейской части России дешевле обучаться тем же специальностям, что и в Амурской области. Сейчас стоимость по многим специальностям неподъемна для амурских семей. И тем, кто не попадает на бюджет, выгоднее уехать на запад России.
Ответить