←  История народов, этнология

Исторический форум: история России, всемирная история

»

А кто такие русские?

Фотография Стефан Стефан 26.03 2018

Мы видѣли, что великоруссы надѣлены и хорошимъ характеромъ, и достаточнымъ умомъ для того, чтобы улучшать свой бытъ и устроивать наилучшимъ образомъ свою жизнь. Однако многое еще остается нашему крестьянину для того, чтобы онъ могъ выйти изъ тѣхъ неблагопріятныхъ обстоятельствъ, въ которыхъ находится въ настоящее время. Описавъ выше хорошія качества и недостатки великорусскаго характера, скажемъ въ заключеніе нѣсколько словъ о томъ, что еще нужно ему.

 

Въ семейной жизни русскаго крестьянина есть много такого, что напоминаетъ еще времена отдаленныя и что постепенно выводится у народовъ болѣе образованныхъ. Такъ, самый важный шагъ въ каждомъ семейномъ домѣ – бракъ, рѣдко совершается между женихомъ и невѣстою полюбовно. Обыкновенно это дѣло берутъ на себя родители, часто вовсе не обращая вниманія на то – нравятся ли другъ другу женихъ и невѣста. Естественнымъ слѣдствіемъ такого брака весьма часто бываютъ семейные раздоры между мужемъ и женою, ненависть другъ къ другу, побои, а нерѣдко и преступленія, влекущія за собою смерть жены или мужа.

 

Излишнее употребленіе водки влечетъ за собою также домашнія несогласія, обѣдненіе цѣлыхъ семей и множество преступленій, которыя безъ водки уменьшились бы по числу своему вдвое противъ нынѣшняго.

 

Множество вредныхъ повѣрій и предразсудковъ, мѣшающихъ отчасти и сельскому хозяйству, опутываютъ нашего крестьянина, препятствуютъ его образованію и вредятъ здоровью.

 

Всѣ эти недостатки, надо правду сказать, не составляютъ принадлежности исключительно только нашего крестьянина. Они встрѣчаютъ среди всякаго простаго человѣка, кто бы онъ ни былъ, но нельзя не сказать, что у русскаго народа эти качества встрѣчаются чаще, чѣмъ у другихъ.

 

Въ послѣднее время, впрочемъ, съ освобожденіемъ крестьянъ отъ крѣпостной зависимости, многое начинаетъ измѣняться въ жизни русскаго человѣка. Теперь уже во многихъ мѣстахъ созналъ народъ вредъ отъ пьянства и невѣжества, и нерѣдко приходится слышать о закрытіи въ деревняхъ, по приговору самихъ крестьянскихъ обществъ, кабаковъ и объ открытіи взамѣнъ ихъ сельскихъ школъ для обученія крестьянскихъ дѣтей.

 

Народы России. Живописный альбом. Вып. 1. СПб.: Тип. Т-ва «Общественная польза», 1878. С. 17.

 

Ответить

Фотография Стефан Стефан 06.07 2018

Если въ антропологическомъ отношеніи великоруссы не представляютъ одного типа, то въ этнографическомъ, бытовомъ, они выказываютъ еще бо́льшее разнообразіе, въ зависимости отъ окружающей природы, отъ историческихъ условій, отъ большаго или меньшаго вліянія культуры, а также отъ первоначальныхъ особенностей различныхъ русско-славянскихъ племенъ и отъ вліянія быта сосѣднихъ инородцевъ. Сдѣлать общую этнографическую характеристику великоруссовъ весьма трудно, и во всякомъ случаѣ труднѣе, чѣмъ, напр., бѣлорусовъ и даже малоруссовъ, во первыхъ, потому, что великоруссы занимаютъ гораздо большую территорію, распространяясь отъ Бѣломорскаго побережья до турецко-персидской границы и отъ Балтійскаго моря до Тихаго океана, а во вторыхъ – и потому, что они приходили въ соприкосновеніе съ бо́льшимъ числомъ разнообразныхъ народностей и отличались всегда бо́льшею подвижностью, чѣмъ другія отрасли русскаго племени, принимая широкое участіе какъ въ отхожихъ промыслахъ, такъ и въ колонизаціи новыхъ мѣстъ. Притомъ, какъ это ни можетъ показаться страннымъ, но мы имѣемъ еще мало изслѣдованій, которыя бы облегчали трудъ общей {837} характеристики великоруссовъ въ этнографическомъ отношеніи. Имѣется, правда, масса наблюденій сырого матеріала, описаній отдѣльныхъ мѣстностей, собраній пѣсенъ, сказокъ, обрядовъ, повѣрій и т.д.; но этого, въ научномъ отношеніи, недостаточно. Кромѣ того, что матеріалъ этотъ долженъ быть еще пополненъ по отношенію ко многимъ вопросамъ, онъ долженъ быть разработанъ сравнительно, и именно по сравненію съ этнографическими данными о сосѣднихъ народностяхъ, какъ славянскихъ (мало- и бѣлорусской, а также другихъ славянскихъ), такъ и инородческихъ (финскихъ и тюркскихъ). Въ этомъ отношеніи этнографическій матеріалъ сталъ разрабатываться только недавно, и чѣмъ болѣе подвигается эта разработка, тѣмъ настоятельнѣе становится потребность въ болѣе обстоятельномъ выясненіи нѣкоторыхъ существенныхъ вопросовъ.

 

Обыкновенно характеристику великоруссовъ проводятъ либо по отношенію къ малоруссамъ, либо къ финскимъ инородцамъ; но о послѣднихъ лишь въ недавнее время наши свѣдѣнія начали существенно пополняться. Да и по сравненію съ малоруссами дѣло ограничивается обыкновенно болѣе внѣшними, бросающимися въ глаза различіями, какъ напримѣръ, въ бородѣ и прическѣ (отсюда народныя взаимныя прозванія «хохловъ» и «кацаповъ», нынѣ, впрочемъ, утратившія свое прежнее значеніе, такъ какъ чубы уже оставлены малоруссами, которые мѣстами отпускаютъ и бороду). Въ костюмѣ – мужскомъ: у великоруссовъ – пестрядинная, бѣлая, ситцевая или кумачная, на выпускъ рубаха, съ косымъ воротомъ, съ ластовицами и подоплекой (подкладкой до половины туловища), узенькій поясъ подъ брюхо, и полосатые или плисовые порты; на ногахъ – лапти, сапоги, коты или валенки; сверху – армякъ, сермякъ, кафтанъ, съ подпояскою или кушакомъ, часто также жилетъ, поддевка, а зимой полушубокъ или тулупъ; на головѣ – войлочная шляпа (гречневикъ), картузъ, шапка или малахай. У малоруссовъ – бѣлая, холстинная рубаха, съ прямымъ воротомъ, съ маленькимъ стоячимъ вышитымъ воротникомъ, иногда еще, у паробковъ, съ яркой лентой, заправленная въ широкіе шаровары, которые, въ свою очередь, заправлены въ тяжелые чоботы и перетянуты широкимъ цвѣтнымъ поясомъ; сверху – свитка, кобенякъ или кожухъ; на головѣ высокая шапка рѣшетиловскихъ смушекъ, у паробковъ – бѣлая или, лѣтомъ, соломенная шляпа съ полями. Въ женскомъ костюмѣ: у великорусскихъ женщинъ – бѣлая рубаха съ короткими и широкими, собранными на концахъ, рукавами, цвѣтной сарафанъ или понява, шушунъ, душегрѣйка или шугай, передникъ, шубка съ сборками назади, иди длинная шуба съ откиднымъ овчиннымъ воротникомъ; на головѣ платокъ съ завязанными напереди или назади концами или, особенно въ прежнее время, кокошникъ, кичка, сорока – разнообразныхъ формъ, смотря по мѣстностямъ, или мѣховая шапка особаго покроя; наконецъ, ожерелье, бусы, запястье, серьги. У малороссіянокъ – бѣлая рубаха, вышитая по подолу и рукавамъ красною и синею бумагой, плахта (родъ юбки) и запаска (передникъ), съ широкимъ поясомъ, гирсетъ (безрукавка) и свитка; на головѣ очипокъ, повязь, ленты и цвѣты или платовъ; ноги иди босыя, или въ черевикахъ, или сапогахъ съ подковками; для украшенія – монисто и серьги. Въ жилищѣ: у великоруссовъ – бревенчатыя избы съ тремя-двумя окнами на улицу, иногда еще «волоковыми» (безъ стеколъ), прежде часто и съ топкой «по черному», но теперь обыкновенно съ трубой, съ двускатной крышей, соломенной или тесовой, украшенныя иногда снаружи рѣзьбою («коньками» на князькѣ и проч.) или расписными оконницами и карнизами, располагаемыя обыкновенно въ одинъ или два ряда вдоль улицы, имѣя на противоположной сторонѣ или позади амбары, за ними – сараи, и далѣе – овины; изба чаще въ одно жилье, изъ сѣней и жилой комнаты, рѣже изъ двухъ – бѣлой и черной (зимней), соединенныхъ сѣнями, съ подпольемъ или подклѣтьемъ, иногда еще со свѣтёлкой; въ связи съ избой дворъ, съ воротами и навѣсомъ и съ надворнымъ строеніемъ (хлѣвомъ, стойлами, мшанниками), обыкновенно не особенно опрятный, какъ и самая изба; около избы – огородъ и рѣдко плодовый садъ. У малоруссовъ – хаты или мазанки, крытыя соломой и обыкновенно заботливо выбѣленныя внутри известью, разбросанныя въ безпорядкѣ вдоль балокъ и лѣтомъ тонущія въ зелени, окруженныя садами, огородами съ цвѣтами и плодовыми деревьями, что́ вмѣстѣ съ бѣлѣющею на возвышенности церковью, вѣтряными мельницами, колодезными журавлями, разстилающимися кругомъ нивами, бахчами, пасѣками, степью и разбросанными кое-гдѣ деревьями, придаетъ селеніямъ часто большую живописность. Въ пищѣ: у великоруссовъ, главнымъ образомъ – ржаной хлѣбъ, щи, похлебка, гречневая каша, картофель, огурцы, квасъ, изрѣдка мясо, пироги, блины и т.д.; у малоруссовъ, кромѣ ржи, еще пшеница, кукуруза, сало, борщъ, галушки, вареники и т.д. Всѣ подобныя различія обусловливаются отчасти вліяніемъ природы и климата (напр. на югѣ, въ степи, и великоруссъ живетъ въ мазаной хатѣ и имѣетъ надворныя постройки изъ плетня; точно также тамъ, гдѣ много пшеницы, онъ предпочитаетъ пшеничный хлѣбъ черному), отчасти различными для обѣихъ народностей культурными вліяніями, отчасти, наконецъ, различіемъ темперамента, характера, чувства, вкусовъ, унаслѣдованныхъ отъ далекихъ предковъ и развивавшихся при различныхъ условіяхъ. Это различіе духовнаго склада выражается и въ характерѣ пѣсенъ и музыки, и въ отношеніи къ природѣ и къ религіи, и въ семейномъ и общественномъ быту, и въ развитіи промышленности и торговли, и въ народныхъ типахъ и идеалахъ. Но, при проведеніи здѣсь параллелей, особенно при недостаткѣ точныхъ детальныхъ наблюденій и изслѣдованій, необходимо быть очень осторожнымъ, чтобы не придти къ слишкомъ одностороннимъ и поспѣшнымъ выводамъ и не пропустить имѣющихся аналогій и сходствъ.

 

По отношенію къ пѣсенному творчеству, уже Бодянскій (въ 1887 г.) доказывалъ, что южно-русская народная поэзія представляетъ совершенную противоположность съ поэзіей сѣверно-русской. Въ пѣсняхъ В. заключается {838} глубокая унылость, мрачность, покорность судьбѣ, томность и «какое-то раздолье и плавная протяженность», обусловливаемыя, по мнѣнію Бодянскаго, вліяніемъ суровой, бѣдной, однообразной природы. В. рѣдко передаетъ природѣ свои жалобы, чувствованія, думы; его взглядъ, такъ-сказать, скользитъ по природѣ, не проникаетъ въ глубь; оттого описанія его поверхностны, какъ бы мимоходомъ набросаны; всего чаще онъ предается забвенію, хочетъ растеряться въ своихъ протяжныхъ, заунывныхъ звукахъ и переливахъ, въ полномъ смыслѣ слова – «заливается»; отсюда же и «отрицательныя сравненія, столь любимыя, повсемѣстныя въ пѣсняхъ сѣверно-русскихъ». «Историческими пѣснями великороссіянинъ не богатъ… Онъ охотнѣе остается въ своемъ семейномъ кругу… Но всего чаще предается глубокому унынію, или же, съ тоски, беззапретному разгулу, просторному раздолью, отчаянному самозабвенію, и, стараясь отдѣлиться отъ окружающаго его, ищетъ потеряться въ протяжныхъ плавныхъ звукахъ, потопить въ нихъ и свое горе, и себя горемыку. Это – поэзія повѣствовательно-описательная». Совсѣмъ другое, по Бодянскому, поэзія южно-руссовъ, малороссіянъ, пережившихъ бурную исторію, постоянно боровшихся съ ордами азіатовъ, съ татарами, турками, поляками, выработавшихъ себѣ такія историческія явленія, какъ казачество и «гайдамацство». Въ поэзіи ихъ слышится горькая жалоба на судьбу, глубокая тоска, недовольство своимъ жребіемъ; даже въ пѣсняхъ веселыхъ, гульливыхъ, шуточныхъ – замѣчается примѣсь грусти и кручины. Изложеніе вездѣ почти драматическое, и въ этомъ отношеніи онѣ единственны въ своемъ родѣ и стоятъ выше пѣсенъ всѣхъ прочихъ славянъ. Кромѣ того, онѣ выше прочихъ и своей музыкой, напѣвомъ, поэтическимъ языкомъ, стройнымъ и разнообразнымъ ритмомъ; «пѣсня – дневникъ малороссіянина, въ который онъ вноситъ все, что ни мыслитъ, ни чувствуетъ, ни дѣлаетъ». Описанія въ нихъ лишь эпизодическія, «всегда притомъ удивительно согласныя съ природою» и «употребляемыя лишь для точнѣйшаго, сильнѣйшаго выраженія душевныхъ чувствъ»; «напротивъ, всюду порывъ страсти, сжатость, лаконизмъ выраженія, простодушіе, естественность, особенная нѣжность и сила чувствъ», тогда какъ въ пѣсняхъ сѣверно-русскихъ (по замѣчанію Максимовича) «больше искусственности, нѣкотораго рода произволъ, желаніе прикрасъ». «Сравненія въ малорусскихъ пѣсняхъ почти всегда положительныя», а не отрицательныя, какъ у великоруссовъ. «Въ великорусскихъ пѣсняхъ», замѣчаетъ Костомаровъ, «есть тоска, раздумье, но нѣтъ почти той мечтательности, которая такъ поэтически плѣняетъ насъ въ южно-русскихъ пѣсняхъ». Участіе природы, столь необычайно сильное въ пѣсняхъ южно-руссовъ, очень слабо въ великорусскихъ; «даже любовное чувство рѣдко возвышается здѣсь надъ матеріальностью», тогда какъ въ малорусскихъ «достигаетъ высочайшаго одухотворенія». «Историческое воспоминаніе въ великорусскихъ пѣсняхъ сейчасъ обращается въ эпосъ и превращается въ сказку, тогда какъ въ пѣсняхъ южно-русскаго племени оно болѣе удерживаетъ дѣйствительность и часто не нуждается въ возведеніи этой дѣйствительности до эпоса для того, чтобы блистать силою роскошной поэзіи». Лучшими великорусскими пѣснями Костомаровъ склоненъ былъ считать разбойничьи, въ которыхъ онъ усматривалъ «ту же стихію общинности, то же стремленіе къ воплощенію государственнаго тѣла, какое находимъ во всемъ проявленіи исторической жизни великорусскаго племени».

 

Во всѣхъ этихъ замѣчаніяхъ писателей малорусскаго происхожденія есть, конечно, не мало вѣрнаго; тѣмъ не менѣе, эти изслѣдователи не могли избѣжать нѣкотораго пристрастія къ своей народности и нѣкотораго недостатка объективизма по отношенію къ народной поэзіи великоруссовъ. Съ другой стороны, за послѣднія десятилѣтія матеріалъ по русской народной поэзіи вообще значительно увеличился и особенно записано много новаго изъ произведеній великорусскаго пѣснотворчества. Нашлись и новыя, неизвѣстныя ранѣе историческія пѣсни, и масса духовныхъ стиховъ, и многочисленныя причитанья, а въ особенности – богатый запасъ былинъ т.наз. Владимірова цикла, давшій благодарный объектъ для цѣлаго ряда ученыхъ изысканій и обратившій на себя большое вниманіе и заграницей. Открытіе массы этихъ былинъ на великорусскомъ сѣверѣ послужило даже къ подкрѣпленію высказаннаго ранѣе мнѣнія о переходѣ южнорусскаго, кіевскаго населенія на Сѣверъ и о томъ, что великорусская народность является въ бо́льшей степени преемницей древнерусскаго славянства, чѣмъ малорусская, утратившая всякое воспоминаніе объ этой отдаленной кіевской старинѣ и явившаяся на опустѣлыя мѣста уже позже, изъ-за Днѣстра и Карпатъ. Но въ такомъ великорусскомъ взглядѣ проявилась, несомнѣнно, также крайность: богатырскія былины, созданныя, по всей вѣроятности, въ средѣ княжеской дружины, могли распѣваться и въ Новгородѣ, и въ Суздалѣ, и, передаваясь отъ «сказателя» къ «сказателю», распространились, наконецъ, до Обонежья и Сибири, гдѣ, въ этихъ отдаленныхъ, менѣе затрагивавшихся исторіей уголкахъ, успѣли лучше сохраниться, чѣмъ въ болѣе оживленныхъ и скорѣе забывавшихъ старину центральныхъ мѣстностяхъ. Съ другой стороны, болѣе тщательныя наблюденія показали, что отрывочные отголоски былиннаго эпоса сохранились и на югѣ, только они померкли здѣсь предъ болѣе близкой и глубже отразившейся въ народѣ исторической стариной – эпохи казацкихъ войнъ и борьбы за вѣру и народность.

 

Различіе между великоруссами и малоруссами въ отношеніи къ религіозной сферѣ, къ обрядамъ, въ молитвѣ и т.д. было замѣчено также давно и анализировано, напр., подробно Костомаровымъ. Уже въ началѣ исторической жизни «въ религіозности великорусской является свойство, составляющее ея отличительную черту и впослѣдствіи, – въ противорѣчіи съ тѣмъ складомъ, какой религіозность пріобрѣла въ южно-русской стихіи. Это – обращеніе къ обрядамъ, формуламъ, {839} сосредоточенность во внѣшности». Южно-русская народность была непричастна къ расколамъ. «Южно-руссы исполняютъ обряды, уважаютъ формулы, но не подвергаютъ ихъ критикѣ… Если бы понадобились какія-нибудь измѣненія въ наружныхъ сторонахъ богослуженія или переводѣ книгъ св. Писанія, южно-руссы никогда не возстали бы противъ этого, имъ бы не взошла мысль подозрѣвать какого-нибудь искаженія святыни… У южно-русскаго народа много именно того, чего недостаетъ у великорусовъ: у нихъ сильно чувство всеприсутствія Божія, душевное умиленіе, внутреннее обращеніе къ Богу, тайное размышленіе о Промыслѣ надъ собою, сердечное влеченіе къ духовному, неизвѣстному, таинственному и отрадному міру». Стараясь объяснить, откуда возникло въ Великороссіи «это стремленіе спорить за букву, придавать догматическую важность тому, что составляетъ часто не болѣе, какъ грамматическій вопросъ или дѣло обрядословія», Костомаровъ пришелъ къ заключенію, что, «кажется, это происходитъ отъ того же практическаго, матеріальнаго характера, которымъ вообще отличается сущность великорусской натуры». Костомаровъ выставляетъ также на видъ религіозную нетерпимость великоруссовъ – особенно въ московскій періодъ, – сравнительно съ духомъ терпимости, со временъ кіевской Руси, у южно-руссовъ. Не отрицая нѣкоторой доли правды въ такихъ замѣчаніяхъ, нельзя однако не признать, что въ нихъ также есть преувеличенія. Расколъ изъ-за обряда и буквы возникъ въ Великороссіи лишь къ концу XVII в. и вызванъ былъ особыми условіями; ему содѣйствовало, во-первыхъ, то, что исправленіе книгъ было произведено, главнымъ образомъ, малорусскими справщиками, заподозрѣвавшимися въ уклоненіи отъ истиннаго православія, а затѣмъ – крутыя и насильственныя мѣры, принятыя правительствомъ противъ сторонниковъ прежнихъ книгъ и обычаевъ, – мѣры, сдѣлавшія изъ нихъ, въ глазахъ народа, мучениковъ и страдальцевъ за истину. Возможно, что нѣчто подобное произошло бы и въ Малороссіи, если бы тамъ предпринято было, напримѣръ, исправленіе книгъ и обрядовъ московскими справщиками и затѣмъ употреблены были бы насильственныя мѣры по введенію этихъ исправленій въ церковную жизнь. Вѣдь возсталъ же малорусскій народъ противъ уніи, «поднялся», какъ выражается самъ же Костомаровъ, «пластомъ на защиту своей старины и свободы убѣжденія». Съ другой стороны, вѣротерпимость В. едвали можетъ подлежать сомнѣнію: вспомнимъ отношеніе народа (въ тѣсномъ смыслѣ этого слова) къ татарамъ, полякамъ, нѣмцамъ, старообрядцамъ, сектантамъ и евреямъ. Наконецъ, что касается до утвержденія, будто великороссъ привязанъ въ дѣлѣ религіи только въ обрядамъ, формуламъ, буквѣ, – то и это невѣрно, по крайней мѣрѣ въ томъ противоположеніи, какъ оно является у Костомарова. И у малорусскихъ крестьянъ религіозныя вѣрованія, смѣшанныя часто еще въ значительной степени съ остатками языческими, выражаются болѣе въ обрядѣ и формулахъ, чѣмъ въ сознательныхъ представленіяхъ, а съ другой стороны, малоруссы увлекаются иногда критикой и создаютъ даже особыя раціоналистическія секты, какова, наприм., штунда. Весьма возможно, что эта секта возникла подъ вліяніемъ баптизма и вообще протестантства, занесеннаго на югъ Россіи нѣмецкими колонистами; но къ подобнымъ вліяніямъ не относится пассивно и народъ великорусскій, у котораго мы также видимъ секты духоборцевъ, молоканъ и многія другія, болѣе или менѣе раціоналистическія и возникшія тоже, повидимому, не безъ косвеннаго вліянія протестантскихъ ученій. Можно даже утверждать, что въ великорусскомъ народѣ встрѣчается бо́льше, чѣмъ у какого-либо другого славянскаго племени, активное отношеніе къ религіи, и притомъ въ самыхъ различныхъ формахъ – крайняго экстаза и раціонализма, обрядности, подвижничества и т.д.

 

Что касается до различія, замѣчаемаго между великоруссами и малоруссами по отношенію къ промышленности, ремесламъ, торговлѣ, то оно было вызвано, повидимому, въ значительной степени вліяніемъ различныхъ природныхъ и историческихъ условій. Богатая черноземомъ почва Южной Россіи достаточно обезпечивала потребности земледѣльца, тогда какъ скудная глинистая почва Сѣвера, не вознаграждавшая достаточно трудовъ по ея обработкѣ, должна была вызывать стремленіе къ добавочнымъ промысламъ. Подобнымъ же образомъ обширные лѣса на Сѣверѣ и ихъ скудость на Югѣ благопріятствовали развитію, въ первой области, плотничества и столярнаго дѣла; нельзя отрицать также и тѣхъ вліяній, которыя были занесены въ Новгородъ, Владиміръ и въ Москву иностранными мастеровыми и зодчими, строившими тутъ храмы и палаты; не даромъ многія названія инструментовъ и техническія выраженія строительнаго дѣла у насъ иностраннаго происхожденія. Развитіе туземной промышленности и торговли на югѣ было задержано также приливомъ сюда евреевъ, сосредоточившихъ эти отрасли дѣятельности въ своихъ рукахъ, а также своеобразнымъ духомъ мѣстнаго рыцарства, казачествомъ. Впрочемъ, отрасли эти вообще мало развиты у бо́льшей части южныхъ и западныхъ славянъ, за исключеніемъ чеховъ. Нельзя, во всякомъ случаѣ, отрицать бо́льшей способности къ этимъ отраслямъ великоруссовъ, одаренныхъ сметкой и сообразительностью, благодаря которымъ иногда случайно занесенный въ извѣстную мѣстность видъ промысла – какъ показываетъ исторія нѣкоторыхъ видовъ кустарной промышленности – скоро усвоивался, укоренялся и распространялся въ цѣломъ районѣ. Такой способностью великоруссы замѣтно выдѣляются какъ между своими славянскими собратьями, такъ и финскими, отличающимися, и тѣ и другіе, бо́льшей консервативностью; не менѣе выдѣляются они и стремленіемъ къ отхожимъ промысламъ, что, можетъ быть, стоитъ въ связи и съ распространенной у нихъ вообще нѣкоторой наклонностью къ вольной и бродячей жизни, выражавшейся, въ прежнія времена, въ ушкуйничествѣ, казачествѣ, разбойничествѣ, въ провѣдываніи новыхъ земель въ Сибири, а позже – въ странничествѣ и исканіи счастія на далекой сторонѣ. Не слѣдуетъ {840} упускать, однако, изъ виду, что во многихъ мѣстахъ и великоруссы кормятся исключительно землей, почти не зная другихъ промысловъ, и что, съ другой стороны, и между финскими племенами есть весьма предпріимчивыя по части промышленности и торговли; таковы, напр., зыряне, а отчасти тавасты и корелы Финляндіи.

 

Весьма характерную особенность великоруссовъ, въ противоположность, напр., малороссамъ, составляетъ ихъ семейный и общинный бытъ, который однако лишь сравнительно недавно обратилъ на себя вниманіе изслѣдователей. Еще Надеждинъ въ 1837 г., въ своей статьѣ о великоруссахъ, обошелъ совершенно отличіе въ данномъ отношеніи, и только благодаря иностранному наблюдателю, Гакстгаузену, особенности этого быта сдѣлались предметомъ научнаго изученія. Патріархальность исконной великорусской семьи, съ полнымъ подчиненіемъ большаку, съ общностью семейнаго имущества, съ стѣсненіемъ свободы личности, особенно женщины, является рѣзкою противоположностью семейнымъ отношеніямъ у малоруссовъ, у которыхъ, какъ выражается Костомаровъ, «опека родителей надъ взрослыми дѣтьми признается несноснымъ деспотизмомъ», «семьи дѣлятся и дробятся, какъ только у членовъ семьи является сознаніе о потребности самобытной жизни» и «правило: каждому свое, строго соблюдается въ семействахъ». Вообще, въ великорусскомъ обычномъ правѣ общинное начало имѣетъ выдающееся значеніе и выражается какъ въ организаціи семьи, такъ и въ общинѣ, въ способѣ владѣнія землею и въ артели. Основное начало общиннаго землевладѣнія заключается въ равномѣрномъ пользованіи членовъ общества землею и въ уравнительной раскладкѣ между ними общинныхъ сборовъ и повинностей, при чемъ различіе и сложность общинныхъ порядковъ, устанавливаемыхъ «міромъ», вызывается разнообразными условіями крестьянскаго хозяйства въ различныхъ мѣстностяхъ и особенно количествомъ и качествомъ общинной земли. Возникающая по истеченіи нѣкотораго времени неуравнительность пользованія устраняется передѣломъ земли. Общинное начало подвергается нѣкоторому ограниченію началомъ личнымъ (правомъ лица на плоды его труда). Такъ, напр., при общинномъ владѣніи, расчистки, сдѣланныя отдѣльными лицами, остаются въ ихъ пользованіи, пока не окупится ихъ трудъ; точно также личный трудъ не остается безъ вліянія и на величину долей при раздѣлѣ семейнаго имущества. Въ нѣкоторыхъ артеляхъ, построенныхъ вообще на началѣ общности труда и раздѣлѣ между членами общаго заработка – лицо, трудъ котораго слишкомъ неравенъ съ трудомъ остальныхъ, получаетъ неравную съ ними долю изъ общаго заработка. Въ противоположность такимъ порядкамъ у великоруссовъ, южноруссъ смотритъ на обязательную общинность и отвѣтственность личности міру, какъ на «несноснѣйшее рабство и вопіющую несправедливость»; въ малороссійской «громадѣ» каждый членъ – независимая личность и самобытный собственникъ; «обязанность его къ громадѣ – только въ сферѣ тѣхъ отношеній, которыя устанавливаютъ связь между членами для взаимной безопасности и выгодъ каждаго». И тѣмъ не менѣе, новѣйшія изслѣдованія выяснили, что и у малоруссовъ существовало общинное владѣніе землею и въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ существуетъ и по настоящее время, а также, что у нихъ есть и разнообразные виды артелей. Несомнѣнно, однако, что малорусское обычное право, какъ оно сложилось подъ вліяніемъ историческихъ условій, отличается отъ великорусскаго бо́льшимъ развитіемъ личнаго начала и слабостью начала общиннаго.

 

Въ тѣсной связи съ русскимъ семейнымъ и общиннымъ бытомъ, съ господствомъ въ семьѣ большака, а въ общинѣ «мірового» начала, подчиняющаго себѣ личность, развилось, повидимому, и то государственное начало, которое воплотилось въ Московскомъ царствѣ. Прежній великій князь, старшій изъ удѣльныхъ князей, превратился въ отчича и дѣдича государства, въ большака-домохозяина, въ «великаго государя», владѣтеля всей земли и господина надъ всѣми на ней сидящими. Царь явился олицетвореніемъ «міра», передъ которымъ всѣ равны и всѣ обязаны безпрекословнымъ повиновеніемъ, который собираетъ и назначаетъ въ пользу міра сборы и повинности, который раздаетъ въ пользованіе большіе или меньшіе надѣлы (помѣстья) и приставляетъ къ разнымъ дѣламъ приказчиковъ, судитъ и рядитъ, караетъ и жалуетъ, лишь по своей волѣ совѣтуясь съ «стариками» и «духовными отцами», или обращаясь даже, въ трудныхъ случаяхъ, за совѣтомъ къ настоящему міру, къ лучшимъ выборнымъ людямъ, къ земскимъ соборамъ.

 

Объясненіе этого представленія о царской власти, по мнѣнію Кавелина, надо искать въ той обособленной средѣ, въ которой развивалось великорусское племя, образовавшееся изъ сліянія славянскихъ колонистовъ съ финнами и во внесеніи послѣдними новыхъ элементовъ въ русское начало, принесенное колонистами съ Запада. «Въ образованіи великорусской вѣтви, ея разселеніи и обрусеніи финновъ, состоитъ интимная, внутренняя исторія русскаго народа, оставшаяся какъ-то въ тѣни, почти забытая; а между тѣмъ, въ ней-то именно и лежитъ ключъ ко всему ходу русской исторіи». Въ этихъ словахъ Кавелина, несомнѣнно, есть значительная доля правды, но какая – сказать очень трудно, потому что, вообще, финскій субстратъ великорусскаго племени только недавно началъ серьезно изучаться, въ его отдѣльныхъ, современныхъ остаткахъ, а для выясненія культуры прежнихъ финновъ и ея вліянія на русскихъ колонистовъ покуда имѣются только нѣкоторые намеки.

 

Изученіе языковъ и быта современныхъ финскихъ племенъ показало, что племена эти представляютъ различныя степени обрусѣнія, и даже тѣ, которыя сохранили еще свою народность, усвоили себѣ многія русскія культурныя слова, житейскіе предметы, нравы и т.д. Изслѣдованіе языковъ однако свидѣтельствуетъ, что ранѣе русскаго вліянія финны находились подъ вліяніемъ германскимъ (готскимъ), заимствовали также кое-что отъ {841} литовцевъ, а восточные финны испытали значительное тюркское вліяніе, которому обязаны, повидимому, и своимъ переходомъ къ земледѣлію. Есть также слѣды древнѣйшаго общеславянскаго вліянія, ранѣе образованія еще вѣтви, развившейся потомъ въ великоруссовъ. Мы не станемъ приводить многочисленныхъ примѣровъ и доказательствъ, собранныхъ у Томсена, Альквиста, Веске и др. Важнѣе, въ данномъ случаѣ, указать на слѣды обратнаго вліянія – финской культуры на русскую, которыхъ также имѣется, повидимому, не мало, хотя изслѣдованія въ этомъ направленіи только что начались. Всего нагляднѣе бросается въ глаза это вліяніе на Сѣверѣ, на окраинѣ Великороссіи, гдѣ русскіе колонисты столкнулись съ финнами, не достигнувъ еще того культурнаго развитія, какъ впослѣдствіи. Здѣсь мы встрѣчаемъ, въ русскихъ областныхъ нарѣчіяхъ, массу словъ, заимствованныхъ у финновъ (помимо названій мѣстностей), напр. для обозначенія разныхъ видовъ лѣса, озера, рѣки, горъ, болотъ, растеній, ягодъ, птицъ, рыбъ, способовъ, принадлежностей рыбной ловли, звѣроловства, судоходства, лѣсного промысла и т.д. Но подобное усвоеніе финскихъ словъ можетъ быть констатировано и вообще въ русскомъ языкѣ, напр. въ словахъ: турить, холить, ботать, ковырять, кувыркать(ся), морошка, ягель, тундра и др. Отъ финновъ заимствовалъ, вѣроятно, русскій сѣверный колонистъ систему подсѣчнаго хозяйства, вырубанія и выжиганія лѣса и распахиванія получаемыхъ при этомъ «лядинокъ», а также, можетъ быть, и архитектуру большихъ избъ на Сѣверѣ, содержимыхъ, притомъ, съ гораздо бо́льшей чистотой, чѣмъ въ средней Россіи. Можно прослѣдить, также, какъ кажется, заимствованія въ костюмѣ (особенно – женскомъ головномъ уборѣ), въ украшеніяхъ и орнаментѣ, въ способахъ перевозки тяжестей (волокуши, ѣзда гуськомъ), въ нѣкоторыхъ суевѣріяхъ и предразсудкахъ, повѣрьяхъ и обрядахъ, взглядахъ на половыя отношенія (мѣстами – очень снисходительное отношеніе къ любовнымъ похожденіямъ дѣвицъ) и т.д. Было подмѣчено еще кое-какое вліяніе финновъ (а также и тюрковъ) въ сферѣ русскаго былиннаго эпоса (проф. Миллеромъ, Стасовымъ, Потанинымъ) и въ сферѣ музыкальныхъ инструментовъ (Фаминцынымъ), и предстоитъ еще уяснить отношеніе великорусскаго семейнаго и общиннаго начала къ таковому же у финновъ. Что начала эти крѣпки у нѣкоторыхъ финскихъ племенъ – доказываютъ, напримѣръ, вотяки (особенно – по отношенію къ семьѣ) и мордва (въ отношеніи къ понятію о «мірѣ»). Но все это еще предстоитъ выяснить, какъ и предстоитъ еще вообще точнѣе анализировать русскій типъ, далеко не такой простой и однородный, какъ это прежде полагали, а представляющій многія характерныя областныя и мѣстныя варіаціи, но вмѣстѣ съ тѣмъ и сохраняющій нѣкоторыя существенныя, коренныя черты, которыя онъ не утрачиваетъ даже въ наиболѣе отдаленныхъ отъ центра мѣстахъ – въ Сибири, на Кавказѣ, въ Средней Азіи и т.д. Другой интересный объектъ для изслѣдованія, это – прослѣдить, какъ видоизмѣнились и видоизмѣняются бытъ и міровоззрѣніе народа, подъ вліяніемъ новыхъ западныхъ порядковъ и вліяній, проникающихъ чрезъ посредство городовъ, фабрикъ, мастерскихъ, иностранныхъ колонистовъ, школъ, чтенія и т.д. {842}

 

Анучин Д. Великоруссы // Энциклопедический словарь. Т. 5А / Изд.: Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. СПб.: Типолит. И.А. Ефрона, 1902. С. 837–842.

 

 

 

http://www.runivers....ge/374/mode/1up

http://dic.academic....auz_efron/20317

Ответить