←  Российская империя

Исторический форум: история России, всемирная история

»

Февральская революция. Последний февраль и...

Фотография FIN FIN 01.06 2009

Была, была, по-определению.

1Феодализм - общественно-экономическая формация, пришедшая на смену рабовладению, основанная на собственности феодала на землю и на эксплуатации крестьян, находящихся от него в личной зависимости.
Феодализм характеризуется:
- наличием натурального хозяйства;
- наделением непосредственных производителей (крестьян) землей и другими средствами производства;
- личной зависимостью крестьян в виде прикрепления к земле;
- низким уровнем техники.

Монархия, да буде вам известно, форма правления, а не общественный строй.

путин - рюрик. вы - банкир ротшильд. Больных сейчас хватает, не только в нете.

Кстати, как вам версия: путин - еврей. :)
Ответить

Фотография Библиограф Библиограф 01.06 2009

"Э-э-э-э... батенька, вы марксист. Это неизлечимо"
Вы дали марксистское определение феодализма, которое сильно отличается от общепринятого. Вы действительно историк? Кроме того я же написал, что "Если же речь идет о марксистском определении феодализма, то даже и в этом случае Россия начала ХХ века не была феодальной." Вы вообще хоть иногда читаете что вам отвечают? или читаете только себя?
Ответить

Фотография FIN FIN 01.06 2009

Ну, откуда вам знать? Это современная (одобренная нынешним режимом) формулировка.

А вот марксистская (Ожегов): ФЕОДАЛИЗМ, -а, м. Предшествующая капитализму общественно-экономическая формация, характеризующаяся существованием двух основных классов - феодалов и находящихся в личной от них зависимости крестьян. || прил. феодальный, -ая, -ое. Феодальные порядки (также перен.: самоуправные).

Отличается не сильно. Что и не удивительно.
Ответить

Фотография FIN FIN 01.06 2009

" батенька, вы марксист. Это неизлечимо"

Неизлечимо холуйство. А марксизм - это идеология. Как и любая другая, кроме фашистской, имеющая право на существование.
Но вы ярлычок не в кассу наклеили - или вас плохо проинструктировали? Я - социалист. Мой эталон - Франция времен Миттерана.
Ответить

Фотография Библиограф Библиограф 01.06 2009

А вот что писал "Брокгауз" по этому поводу.
Гл. элементы феодальной системы: 1) соединение в одном лице (сеньоре) землевладельца и носителя политической власти, 2) закрепощение населения, живущего на территории землевладельца-сеньора, и 3) образование лестницы крупных и мелких феодальных владельцев, связанных особой системой ленных (вассальных) отношений друг к другу и объединяемых общими вассальными отношениями к главному сеньору (сюзерену) страны, королю или императору.
Примерно то же самое пишет википедия.
in its most classic sense, refers to the Medieval European political system composed of a set of reciprocal legal and military obligations among the warrior nobility, revolving around the three key concepts of lords, vassals, and fiefs.
Но, как вы правильно пишете, современное русское понимание неудивительно. Читая современных русских историков и экономистов, я понимаю, что большинство из них все еще живет марксистскими понятиями середины 19го века.
Ответить

Фотография Alisa Alisa 02.06 2009

Вы, вообще, о чем? :)
Ответить

Фотография Библиограф Библиограф 02.06 2009

Это проблема с Фином. Он делает вид, что не может понять о чем идет речь, путает кто что сказал и мешает понятия. Поэтому приходится объяснять. В даном случае объяснять, что кроме советского и современного российского понимания терминов, есть еще общепринятые. Но это важно, так как его тезис заключатся в том, что Россия в 17 году была феодальным государством, что может быть верно с точки зрения человека, пропагандирующего коммунизм детям, но совершенно неверно по сути общепринятого определения феодализма. Впрочем, довольно размытого.
Ответить

Фотография Kronin Kronin 01.09 2009

Нууу... господа историки... вы оказывается ничего не знаете про февральскую революцию. Впрочем это неудивительно, на самом деле никто ее еще серьезно не изучал. План, надо полагать, был поставить Михаила Александровича регентом при Алексее и вернуть Николая Николаевича в Генштаб.

Для упраэднения лигитимности такого государства как Россия подходят как Февраль (ликвидация монархии) , так и октябрь (ликвидация учредительного собрания). В обоих случаях Россия оставалась "нечейной". Временной же отрезок между этими событиями неболее чем игра в поддавки А.Ф.Керенского с В.И.Лениным.
Ответить

Фотография Библиограф Библиограф 01.09 2009

Кому и зачем могло понадобиться упраэднение лигитимности такого государства как Россия, и что такое легитимность государства?
Ответить

Фотография Иван Лемилев Иван Лемилев 09.03 2011

бан на три дня за мат

Не за мат надо было бан давать, а за е...тое мышление(так и есть) забаненного.
Ответить

Фотография frontenac frontenac 10.03 2011

Слишком мало было воображений и извлечения выводов из Французской революции.
С большой горечью пережили последний этап своей жизни главарии Родзянко и Гучков, оказывающие давление на отречение от престола Николая II и умершие в изгнании. Первый материально в хороших условиях, но второй – недостатках и депрессии. Гучков умирает от рака кишечника в сознании, что его дочь - это доносящий на него агент ГПУ.
Ну – как страшной смертью скончался активный участник событий 1-2 марта 1917 г. - генерал Рузский.
Ответить

Фотография Ярослав Стебко Ярослав Стебко 10.03 2011

Да всё пошло так, как должно было пойти.
Ответить

Фотография shutoff shutoff 10.03 2011

Россия вообще никогда не была феодальным государством (только не надо начинать дикуссию о местничестве) Если же речь идет о марксистском определении феодализма, то даже и в этом случае Россия начала ХХ века не была феодальной. В феврале 17 года речь уже шла о превращении России в конституционную монархию. Глядя на то, как в нынешние времена Путину приписывают происхождение от Рюриковичей, это был бы совсем не самый дурной выход из положения, в котором Россия оказалась по вине Николая Второго.

Библиограф, по другим постам у меня о Вас сложилось впечатление как о человеке имеющем сказать что-то по существу, а не вступать пусто-порожнюю перепалку, с определением "марксистских" терминов, что бесперспективно по определению.
Трагическая судьба России была предопределена с потерей нравственных её основ, с м.т.з. Проявилось это со всей очевидностью в 1903 г. в реакции на убийство Сербского царя и его семьи Аписом. Неизбежно, Романовы должны были быть отстранены от власти, но таким путём... Здесь, конечно, месть за царевича Антона. Извиняюсь перед материалистами и пр. марксистами, но возрастом всё более убеждаюсь, что за все деяния приходится платить. Хорошо - когда самому. Чем более дальним потомкам - тем более трагичная расплата.
Ответить

Фотография frontenac frontenac 11.03 2011

Исправляю ссылку:

Ну – как страшной смертью скончался активный участник событий 1-2 марта 1917 г. - генерал Рузский.

Ответить

Фотография Gundir Gundir 14.08 2018

 

 


Поздним вечером 28 февраля 1917 года генерал от инфантерии Михаил Алексеев пересмотрел точку зрения о необходимости вооруженного подавления петро­градских беспорядков, высказанную им перед отъездом императора Николая II из Могилева в Царское Село.[1] Государь и новоназначенный главнокомандующий Петроградским военным округом (ПВО) генерал от артиллерии Николай Иванов, не желавшие кровопролитной междоусобицы, отказались от ввода фронтовых частей в мятежную столицу еще ночью 28 февраля.[2] Теперь Алексеев тоже изменил свою позицию в связи с донесениями о положении в Петрограде, поступившими в Ставку в тот день между пятью и одиннадцатью часами вечера, в первую очередь от военных представителей союзного командования, из Главного Морского штаба (ГМШ), а также от командира XLII армейского корпуса, Генерального штаба генерал-лейтенанта Арсения Гулевича.[3] К исходу суток
28 февраля Ставка познакомилась и с приказом председателя Государственной Думы железнодорожникам, в котором Михаил Родзянко заявил о том, что Дума «взяла в свои руки создание новой власти» — вместо самораспустившегося правительства князя Николая Голицына, — и призвал во имя спасения родины поддерживать непрерывное движение поездов.[4] Под влиянием принятых сообщений начальник Штаба Верховного Главнокомандующего в интересах фронта счел более целесообразным умеренный компромисс с Временным комитетом Государственной Думы (ВКГД), чем кровавый штурм Петрограда.

Постфактум некоторые современники и историки сочли предосудительным поведение генерала Алексеева и его намерение поддержать уступки Думе[5] — при этом предшествовавший отказ от ввода войск в Петроград Николая II и генерала Иванова им в вину не ставился. Британский историк Георгий Катков полагал: «Произошло что-то такое, что заставило Алексеева примириться с революцией».[6] Однако о примирении Алексеева и Ставки с революцией, если под ней Катков подразумевал забастовочное движение, массовые беспорядки и бунт петроградского гарнизона, речи ни шло. В начале второго ночи 1 марта генерал-квартирмейстер при Верховном Главнокомандующем Генерального штаба генерал-лейтенант Александр Лукомский в разговоре с начальником штаба армий Западного фронта Генерального штаба генерал-лейтенантом Михаилом Квецинским категорически заявил: «Нужно принять все меры к тому, чтобы эшелоны следовали безостановочно».[7] Речь шла о движении войск, направляемых с фронта для сосредоточения в Петроградском районе под командованием генерала Иванова. «Долг службы и присяги, — резюмировал Лукомский, — обязывает всех нас исполнять лишь приказания законных властей, а с теми, кои этого не будут исполнять, <следует> поступать по всей строгости военных законов».[8] Проблема, однако, заключалась в том, что никакие приказания от императора и Верховного Главнокомандующего в Ставку не поступали.

Вечером 27 февраля в Могилеве Николай II отдал единственный приказ Алексееву — о направлении фронтовых частей в столичный район, и этот приказ выполнялся.[9] Чуть позже члены Совета министров во главе с князем Голицыным из Петрограда обратились к государю с просьбой назначить нового премьера и предоставить Думе право формировать правительство, а затем заявили о своей отставке. Тем самым Совет министров высказался за ликвидацию самодержавия в России и фактически самораспустился.[10] «Поражает отсутствие у этих агентов павшей власти убеждения в ее состоятельности», — отмечал в эмиграции Генерального штаба генерал-лейтенант Николай Головин.[11] Но вплоть до ночи 1 марта царь так и не назначил новый кабинет, оставив Российскую империю и центральные ведомства без управления. Кроме того, с ночи 28 февраля император отсутствовал в Могилеве и не реагировал на политические события. При этом неоднократное оставление Верховным Главнокомандующим Ставки по личным причинам производило неприятное впечатление на высший генералитет.[12] Вместе с тем в военное время огромная империя не могла существовать без правительства, и тот факт, что Государственная Дума — легитимный институт — взяла в свои руки временное управление, объяснялся недееспособностью и исчезновением Совета министров Голицына. Статус ВКГД зависел от решения и воли Николая II. Ему следовало подтвердить его полномочия или объявить центром мятежной власти. Однако государь не сделал ни того ни другого: он не назвал Родзянко преступником и не запретил военным и государственным органам, включая Ставку, вступать в какие-либо переговоры с ВКГД.

Решение о целесообразности компромисса с Думой, к которому вечером 28 февраля склонился Алексеев, вполне соответствовало более ранним намерениям генерала Иванова и настроениям самого царя.[13] Политические уступки служили необходимым фундаментом для умиротворения и с точки зрения императрицы Александры Федоровны.[14] Расхождения вызывал лишь вопрос о пределах компромисса — по мере стремительного роста революционных беспорядков. «Развивавшиеся с невероятной быстротой фатальные события нам в Ставке просто не дали времени придти в себя: кружилась голова, точно почва уходила под ногами»[15], — писал контр-адмирал Александр Бубнов. В тот момент главная задача, по мнению русского командования, заключалась в том, чтобы удержать фронт, продолжить борьбу с внешним врагом, завершить подготовку наступательной операции, обеспечить бесперебойное снабжение и не позволить петроградской смуте перекинуться в Действующую армию.[16]

Формально Алексеева можно упрекнуть в том, что он решил контактировать с ВКГД без Высочайшего повеления. Но Верховный Главнокомандующий почти сутки как покинул Ставку по личным причинам и потерял с ней связь[17], а острая ситуация требовала неотложного реагирования в интересах Действующей армии, зависевшей от ежесуточной доставки необходимых грузов.[18] При этом их поток неуклонно снижался в связи с расстройством транспортной системы и уменьшением количества подвижного состава при возросшей численности войск на театре военных действий. Так, например, в январе в армию в среднем подавались 2041 вагон в день при норме в 3032.[19] В таких условиях начальнику Штаба трудно поставить в вину нежелание «воевать» с ВКГД, тем более если введения фронтовых частей в Петроград — ради мирного исхода — не хотели Иванов и Николай II.[20] Таким образом, в глазах Ставки переговоры с ВКГД диктовались реальной обстановкой, сложившейся к ночи 1 марта, снижали риски дезорганизации тыла и отвечали поставленным военным целям. Поэтому обвинения Алексеева в личном «примирении» с революцией беспочвенны и придуманы задним числом, чтобы дезавуировать управленческие ошибки расстрелянного императора, допущенные им в период с 26 февраля по 2 марта 1917 года.

В четверть второго ночи 1 марта Алексеев направил в Царское Село для передачи генералу Иванову телеграмму № 1833, в которой сообщал главнокомандующему ПВО:

«Частные сведения[21] говорят, что 28 февраля в Петрограде наступило полное спокойствие. Войска, примкнув к Временному Правительству (ВКГД. — К. А.) в полном составе, приводятся в порядок. Временное Правительство, под председательством Родзянки, заседая в Государственной Думе, пригласило командиров воинских частей для получения приказаний по поддержанию порядка.[22] Воззвание к населению, выпущенное Временным Правительством, говорит о незыблемости монархического начала России, о необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства.[23] Ждут с нетерпением приезда Его Величества, чтобы представить ему все изложенное и просьбу принять это пожелание народа. Если эти сведения верны, то изменяются способы ваших действий, переговоры приведут к умиротворению, дабы избежать позорной междоусобицы, столь желанной нашему врагу, дабы сохранить учреждения, заводы и пустить в ход работы. Воззвание нового министра путей Бубликова к железнодорожникам, мною полученное кружным путем, зовет к усиленной работе всех, дабы наладить расстроенный транспорт. Доложите Его Величеству все это и убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу, который укрепит Россию».[24]

Предел компромисса с ВКГД был обозначен Алексеевым расплывчато и заключался в «необходимости новых оснований для выбора и назначения правительства». Под новациями в тот момент мог подразумеваться и план по созданию «министерства доверия» — запоздало Николай II с ним уже согласился, — и принципиальное дарование России «ответственного министерства», о чем просили государя князь Голицын и Иванов. В первом случае царь участвовал в формировании правительства, во втором — это право целиком передавалось Государственной Думе. Ключевых фраз в алексеевской телеграмме № 1833 три: «О незыблемости монархического начала России»; «Ждут с нетерпением приезда Его Величества»; «Если эти сведения верны». Если же поступившие сведения оказывались неверными, что Иванову, очевидно, предстояло выяснить на месте, то «способы действий» не изменялись. В то же время, несмотря на согласие Алексеева с целесообразностью компромисса, движение войск с фронта в Петроградский район продолжалось, и Ставка требовала обеспечить беспрепятственное следование воинских эшелонов.[25]

Примерно в то же время — между половиной первого и половиной второго ночи — Генерального штаба подполковник Борис Сергеевский, заведовавший службой связи Ставки Верховного Главнокомандующего, получил приказ Алексеева доставить и вручить лично полевому генерал-инспектору артиллерии Великому князю Сергею Михайловичу пакет особой важности. В пакете находились телеграммы, которые адресат прочитал в гостиной своего дома, в присутствии штаб-офицера Ставки. «Он довольно долго расспрашивал меня о последних сведениях, связанных с революцией, и, наконец, дал мне короткий словесный ответ для генерала Алексеева, — вспоминал в эмиграции Сергеевский. — „Я вполне согласен с Вами“. Пакет он оставил у себя».[26] Содержание пакета осталось неизвестным.

Однако вскоре Великий князь Сергей Михайлович направил Его Величеству свою официальную просьбу, заявив «о безусловной необходимости» принять меры, указанные Алексеевым в качестве единственного выхода из создавшегося положения.[27] Поэтому мы полагаем, что Алексеев при помощи Сергеевского познакомил генерал-инспектора артиллерии с содержанием своей телеграммы № 1833 на имя Иванова и, возможно, с какими-то другими сообщениями о деятельности ВКГД в Петрограде. В свою очередь Великий князь Сергей Михайлович тоже счел целесообразным поиск компромисса с ВКГД на основе изменения принципов формирования правительства. При этом о наделении царем Думы правом назначать кабинет министров речи еще не шло. Кроме того, взгляды Алексеева, изложенные им в телеграмме № 1833, одобрил и поддержал главнокомандующий Кавказской армией генерал от кавалерии Великий князь Николай Николаевич (Младший).[28]

Ночью и утром 1 марта петроградская смута начала выплескиваться за пределы столицы. В Ревеле забастовали рабочие судостроительных мастерских. В Кронштадте под влиянием беспорядков, начавшихся вечером предыдущего дня в сухопутных частях и береговых командах Балтийского флота, вспыхнул матросский бунт с убийствами офицеров. С четырех утра сообщение с городом-крепостью прекратилось.[29] На Якорной площади революционная толпа растерзала главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта, георгиевского кавалера адмирала Роберта Вирена (по другой версии, его закололи штыками), затем от рук убийц пал начальник штаба порта контр-адмирал Александр Бутаков.[30] Мятежники создали Временный Кронштадтский комитет народного движения, претендовавший на полноту власти и руководство революцией.

Около шести утра Родзянко направил из Петрограда две телеграммы (№ 1360 и № 1660) на имя начальника Штаба Верховного Главнокомандующего, главнокомандующих армиями фронтов, командующих Балтийским и Черноморским флотами:

«Временный Комитет членов Государственной Думы сообщает Вашему Высокопревосходительству, что ввиду устранения от управления всего состава бывшего Совета министров правительственная власть перешла в настоящее время к Временному Комитету Государственной Думы. <...>

Временный Комитет Государственной Думы, взявший в свои руки создание нормальных условий жизни и управления в столице приглашает Действующую армию и флот сохранить полное спокойствие и питает полную уверенность, что общее дело борьбы против внешнего врага ни на минуту не будет прервано или ослаблено. Так же стойко и мужественно, как и доселе, армия и флот должны продолжать защиту своей родины.

Временный Комитет при содействии столичных войск и частей и при сочувствии населения в ближайшее время водворит спокойствие в тылу и восстановит правильную деятельность правительственных установлений.

Пусть и со своей стороны каждый офицер, солдат и матрос исполнит свой долг и твердо помнит, что дисциплина и порядок — есть лучший залог верного и быстрого окончания вызванной старым правительством разрухи и создания новой правительственной власти».[31]

Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Адриан Непенин сообщил содержание телеграмм ВКГД главнокомандующему армиями Северного фронта генералу от инфантерии Николаю Рузскому, командиру XLII армейского корпуса, Генерального штаба генерал-лейтенанту Арсению Гулевичу, командирам отдельных частей и приказал прочесть их в подчиненных командах. В десять утра Непенин направил на Высочайшее имя донесение (№ 236/оп) и так объяснил свои действия: «Только таким прямым и правдивым путем я могу сохранить в повиновении и боевой готовности вверенные мне части. Считаю себя обязанным доложить Его Величеству мое искреннее убеждение в необходимости пойти навстречу Государственной Думе, без чего немыслимо сохранить в дальнейшем не только боевую готовность, но и повиновение частей».[32] Непенин не только высказался за компромисс с Думой, но и по собственной инициативе распространил среди чинов Флота сведения о создании ВКГД и намерениях думцев приступить к восстановлению порядка управления.

Поведение Непенина легко назвать предосудительным, однако утром 1 марта он действовал в экстремальной ситуации. Император не объявил мятежным органом власти думский комитет, взявший на себя правительственные функции после самоустранения Совета министров князя Голицына. Следовательно, по причине отсутствия каких-либо распоряжений и приказов Верховного Главнокомандующего Непенин должен был сам определять свое отношение к ВКГД, исходя из содержания телеграмм Родзянко. Ставка расценила действия Непенина однозначно: «В Кронштадте восстание, и Балтийский флот, с согласия командующего флотом, перешел на сторону Временного Комитета. Решение адмирала Непенина вызвано стремлением спасти флот».[33] При этом помощник начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерал от инфантерии Владислав Клембовский лишь констатировал известные ему факты и не спешил обвинять Непенина в измене, так как статус ВКГД, с точки зрения царя, выглядел неясным. Поэтому в глазах Ставки поступки Непенина определялись конкретной обстановкой и последствиями бунта в кронштадтской базе.

По нашим оценкам Ставка, получила сведения о матросском бунте не позднее десяти-одиннадцати часов утра[34], скорее всего, через начальника Морского штаба Верховного Главнокомандующего адмирала Александра Русина. Одновременно ГМШ докладывал Русину из Петрограда, подчеркивая необходимость неотложных мероприятий: «Думе удалось собрать под свою власть довольно большое количество войск, количество коих растет. По городу ставятся караулы и патрули, порядок понемногу восстанавливается. Необходимы, однако, решительные акты власти для удовлетворения требований общественного мнения, иначе все может рушиться, так как растет пропаганда социал-революционеров».[35] Тем самым для генерала Алексеева, адмирала Русина и других высших чинов Ставки все более очевидной становилась необходимость политического урегулирования разраставшегося кризиса. Бездействие Николая II провоцировало дальнейшее углубление революции, постепенно принимавшей всероссийский характер. Вслед за донесениями о бунте в Кронштадте тревожные новости поступили в Ставку из Москвы. Командующий войсками Московского военного округа (МВО) генерал от инфантерии Иосиф Мрозовский доложил о беспорядках, начавшихся в Москве днем 28 февраля.[36]

Главнокомандующий армиями Западного фронта генерал от инфантерии Алексей Эверт по сравнению с вице-адмиралом Непениным отреагировал на вышеупомянутые телеграммы Родзянко более сдержанно: «Сначала я предполагал ничего не отвечать, но это может иметь вид принятия их к сведению или, еще хуже, к исполнению, поэтому, думаю, лучше ответить так: армия присягала своему государю и родине, ее обязанность исполнять повеления верховного вождя и защищать родину».[37] И далее Эверт запросил мнение Алексеева. Лукомский доложил: «Генерал Алексеев хотел ответить (Родзянко. — К. А.), что подобными телеграммами вносится совершенно недопустимое отношение к армии и что необходимо посылку таких телеграмм прекратить. Но эту телеграмму пока генерал Алексеев не послал, так как прежде всего хотел выяснить, прибыли ли в Царское Село государь и генерал-адъютант Иванов, так как до настоящего времени мы этих сведений получить не можем».[38] Разговор между Эвертом и Лукомским состоялся в одиннадцать утра. К тому моменту Алексеев, считавший желательным «избежать применения открытой силы»[39], не мог установить местопребывание Николая II и генерала Иванова, чтобы согласовать действия Ставки с их намерениями. Одновременно начальник Штаба считал невозможным вести войну в условиях революции и собирался просить императора издать акт, способный успокоить смятенное население. Тем самым Алексеев поддержал точку зрения, высказанную в последнем докладе ГМШ Русину.[40]

Царские поезда, следовавшие из Лихославля через Бологое, поздней ночью 1 марта дошли лишь до Малой Вишеры, так как восставшие заняли станции Любань и Тосно. После доклада дворцового коменданта Свиты генерал-майора Владимира Воейкова о рисках дальнейшего движения на Царское Село Николай II решил: «Ну тогда поедемте до ближайшего <аппарата> Юза».[41] Поэтому новой целью маршрута был избран Псков, где находился штаб армий Северного фронта. При этом царь столь же необъяснимо не отдавал каких-либо внятных повелений, которые бы четко определили его отношение к ВКГД, а также распоряжений Ставке и местным органам власти. Новая социальная смута распространялась по России, а ее император сохранял пассивную безмятежность.

Молчание Николая II парализовало военную и гражданскую вертикаль управления, в то время как даже в Свите понимали неизбежность решительных перемен в политическом устройстве государства. История российского самодержавия заканчивалась. «Ночной поворот в Вишере есть историческая ночь в дни нашей революции, — записал в дневнике свитский историограф генерал-майор Дмитрий Дубенский. — Государь по-прежнему спокоен и говорит мало о событиях. Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена наверное. Царь и не думает спорить и протестовать. Все его приближенные за это: граф Фредерикс, Нилов, граф Граббе, Федоров, Долгорукий, Лейхтенбергский, все говорят, что надо только сторговаться с ними, с членами Временного правительства».[42] Некоторые свитские возлагали искренние надежды на генерала Рузского, способного благодаря своим качествам вступить в переговоры с ВКГД, чтобы достичь скорейшего умиротворения, — и подобные пожелания ночью 1 марта совершенно не воспринимались современниками в качестве «изменнических». Лишь немногие чины Свиты разумно советовали вернуться в Ставку.[43] Утром литерные поезда достигли станций Старая Русса и Пола и около полудня направились в Псков. Со Старой Руссы генерал Воейков телеграммой известил генерала от инфантерии Юрия Данилова, исполнявшего должность начальника штаба армий Северного фронта, о прибытии Верховного Главнокомандующего через станцию Дно в Псков. В Ставке об этом узнали примерно в половине первого дня[44], в то время, когда Алексееву уже поступили сведения о бунте в Кронштадте и беспорядках в Москве.

В Ставке возрастало напряжение, так как ситуация становилась все более опасной, а намерения и приоритеты Верховного Главнокомандующего оставались неизвестными. Возникла проблема связи с центральными органами военного управления в столице. По свидетельству Генерального штаба полковника Сергеевского, его служба в Ставке располагала двумя прямыми проводами на Петроград — с Генеральным штабом, а через него и с Военным министерством, а также с Таврическим дворцом, где находился ВКГД. Первый провод оказался отключен со стороны Петрограда. По приказу Алексеева аппарат связи с Таврическим дворцом работал только на прием, а поступавшие сообщения обобщались для доклада на Высочайшее имя.[45] «Этот факт показывает, — утверждал Сергеевский, — насколько ложно было обвинение, будто Ставка поддерживала связь с инсургентами и имела какое-то отношение к тогдашним руководителям русской революции. <…> Все обвинения чинов Ставки в сношениях с петербургскими мятежниками и революционерами являются сплошным вымыслом и гнусной клеветой».[46] Вместе с тем Ставка не могла дистанцироваться от происходивших событий, так как они непосредственно затрагивали интересы Действующей армии.

Неопределенность позиции Николая II по отношению к ВКГД создали затруднительное положение, так как Ставка без Высочайшего повеления, по собственной инициативе должна была принять на себя часть функций столичных ведомств, в первую очередь Министерства путей сообщения (МПС). «Как же объявить: „Государь император повелел“, когда Он НЕ повелел?» — справедливо задавался вопросом Сергеевский.[47] Вместе с тем думский комитет призывал железнодорожников поддерживать бесперебойную работу коммуникаций и обеспечивать режим перевозок. Вмешательство Ставки в работу МПС вело к двоевластию на транспорте в глубоком тылу, возникали риски взаимоисключающих распоряжений и хозяйственных конфликтов, способных отразиться на регулярном снабжении фронта. Поэтому после утреннего доклада товарища министра путей сообщения на театре военных действий, Генерального штаба генерал-майора Владимира Кислякова, начальник Штаба отложил подчинение себе всех железных дорог империи «до нарушения действий центрального управления».[48]

На присланные телеграммы Родзянко Алексеев отреагировал твердо и — в отличие от вице-адмирала Непенина — ни о каком «признании» ВКГД разговор вести не стал. Ранним днем начальник Штаба заявил председателю Думы (телеграмма № 1845) о необходимости «оградить армию от вмешательства постороннего влияния, чуждого и недопустимого», призвал немедленно пропустить царские поезда в Псков и восстановить связь Ставки с центральными органами военного управления. Никто не имел права обращаться к армии помимо Ставки. «Временный Комитет Государственной Думы, — писал Алексеев, — не считается с тем, что является азбучным в управлении военными силами, и своими распоряжениями не способствует внесению успокоения, а скорей может привести к непоправимым последствиям и нарушениям дисциплины, без поддержания которой победа немыслима».[49] Назначенные думцами агенты мало понимали «сущность военной дисциплины». В итоге Алексеев предвидел нарушение снабжения и предрекал голодные бунты в войсках.

В Петрограде в тот момент как будто наступило некоторое успокоение. Войска гарнизона бесконечными колоннами шли к Таврическому дворцу приветствовать Думу, о чем писала в дневнике поэтесса Зинаида Гиппиус:

«С утра текут, текут мимо нас полки к Думе. И довольно стройно, с флагами, со знаменами, с музыкой. <…> Мы вышли около часу на улицу, завернули за угол, к Думе. Увидели, что не только по нашей, но по всем прилегающим улицам течет эта лавина войск, мерцая алыми пятнами. День удивительный: легко-морозный, белый, весь зимний — и весь уже весенний. Широкое, веселое небо. Порою начиналась неожиданная, чисто внешняя пурга, летели, кружась, ласковые белые хлопья и вдруг золотели, пронизанные солнечным лучом. Такой золотой бывает летний дождь; а вот и золотая весенняя пурга. <…>
В толпе, теснящейся около войск, по тротуарам, столько знакомых, милых лиц, молодых и старых. Но все лица, и незнакомые, — милые, радостные, верящие какие-то... Незабвенное утро, алые крылья и марсельеза в снежной, золотом отливающей, белости».[50]

Явился в Думу во главе батальона Гвардейского экипажа Свиты Его Величества контр-адмирал Великий князь Кирилл Владимирович, признавший ВКГД в качестве правительства. Выступая перед думцами, он заявил: «Мы все — русские люди. Мы все за одно. Нам всем надо заботиться о том, чтобы не было излишнего беспорядка и кровопролития. Мы все желаем образования настоящего русского правительства».[51] Соответственно, предыдущие составы Совета министров Великий князь Кирилл Владимирович считал «ненастоящими» (недееспособными?) и действовавшими не в национальных интересах. В Таврический дворец на встречу с членом ВКГД, известным общественным деятелем и терским казаком Михаилом Карауловым прибыла группа чинов Собственного Его Величества Конвоя (12—15 человек), преимущественно из нестроевой команды. Караулов велел конвойцам вернуться в казармы под командованием урядника Строчака и распорядился приставить к офицерам Конвоя часовых, чтобы обеспечить их безопасность. Позднее благодаря этому визиту родилась легенда о том, что в Думу «пришел Конвой в полном составе».[52] На столичных улицах царило радостное возбуждение[53] — и все это происходило на фоне разрастания революции в России.

Демонстрации и забастовки начались в Нижнем Новгороде и Твери, при участии органов самоуправления возникли альтернативные центры местной власти во Владимире, в Вологде, Иркутске, Тамбове, назревал солдатский мятеж в Пскове… В Вологде и Ярославле силами представителей разных организаций и политических партий создавались Комитеты общественной безопасности «для поддержания порядка». Известия о революции в Петрограде пришли в Архангельск и Астрахань. В революционный протест, постепенно охватывавший всю страну, вовлекались тыловые гарнизоны и гражданское население. Между часом и половиной третьего пополудни генерал Мрозовский доложил в Ставку:

«Несколько тысяч артиллеристов 1-й запасной бригады на Ходынке захватили орудия и сараи с вооружением для формирований, часть коего передана революционерам. Громадное число учреждений, требующих охраны, большие толпы забастовщиков, большие расстояния и недостаток надежных войск препятствуют обезоружить бунтующих. Число воинских чинов, переходящих к революционерам, все увеличивается» (№ 8196).[54]

«В Москве полная революция. Воинские части переходят на сторону революционеров» (№ 8197).[55]

По долгу и духу присяги, обязавшей каждого чина «благовременно объявлять» об ущербе интересам Его Величества, вреде и убытках, Алексеев стремился донести свою точку зрения до Николая II и изложил ее в телеграмме № 1847. Теперь, когда маршрут царских поездов был выяснен, утреннюю телеграмму начальника Штаба на Высочайшее имя передали в Псков, где около четырех часов дня ее принял помощник начальника разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северного фронта Генерального штаба подполковник Василий Медиокритский. В частности, Алексеев докладывал:

«Беспорядки в Москве, без всякого сомнения, перекинуться в другие большие центры России, и будет окончательно расстроено и без того неудовлетворительное функционирование железных дорог. А так как армия почти ничего не имеет в своих базисных магазинах и живет только подвозом, то нарушение правильного функционирования тыла будет для армии гибельно, в ней начнется голод и возможны беспорядки. Революция в России — а последняя неминуема, раз начнутся беспорядки в тылу, — знаменует собой позорное окончание войны со всеми тяжелыми для России последствиями. Армия слишком тесно связана с жизнью тыла, и с уверенностью можно сказать, что волнения в тылу вызовут таковые же и в армии. Требовать от армии, чтобы она спокойно сражалась, когда в тылу идет революция, невозможно. Нынешний молодой состав армии и офицерский состав, в среде которого громадный процент призванных из запаса и произведенных в офицеры из высших учебных заведений, не дает никаких оснований считать, что армия не будет реагировать на то, что будет происходить в России. Мой верноподданнический долг и долг присяги обязывает меня все это доложить Вашему Императорскому Величеству. Пока не поздно, необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная Дума старается водворить возможный порядок, но если от Вашего Императорского Величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю Ваше Величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно. Докладывающие Вашему Величеству противное бессознательно и преступно ведут Россию к погибели и позору, и создают опасность для династии Вашего Императорского Величества» (1847).[56]

Таким образом, днем 1 марта генерал Алексеев еще не ставил вопрос об «ответственном министерстве» и высказывался за более умеренный компромисс царя с Думой. Начальник Штаба молил императора «ради спасения России и династии поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия», и просил «поручить ему образовать кабинет». Такой же точки зрения придерживался Великий князь Сергей Михайлович.[57] О необходимости политических уступок — ради прекращения междоусобной брани и продолжения войны — телеграфировал государю и главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта генерал от кавалерии Алексей Брусилов.[58] В последующие часы в Псков на Высочайшее имя передавались доклады Алексеева об обстановке и развитии беспорядков.[59] Однако революционные события происходили гораздо быстрее, чем их участники успевали реагировать на изменение обстановки, и в тот момент, когда Николай II познакомился с телеграммой № 1847, советы начальника Штаба уже запоздали.

Около семи часов вечера Николай II благополучно прибыл в Псков. Некоторая задержка литерных поездов на станции Дно на протяжении предыдущих часов была вызвана ожиданием приезда председателя ВКГД. Однако Родзянко выехать из Петрограда не смог или не захотел. Среди свитских, по признанию Воейкова, царили испуг и надежды на выяснение обстановки в штабе генерала Рузского[60], а у Рузского создалось впечатление, что чины Свиты вообще не отдавали себе отчета в серьезности положения и возлагали эфемерные надежды на «карательную экспедицию» Иванова.[61] «Старый Псков опять занесет на страницы своей истории великие дни, когда пребывал здесь последний самодержец России, Николай II, и лишился своей власти, как самодержец»[62], — записал в дневнике генерал Дубенский, считавший введение конституции решенным делом.

По прибытии государь познакомился с обстановкой и разными донесениями, поступившими на Высочайшее имя, в частности с телеграммой № 1847 Алексеева. Но обсуждение неотложных дел состоялось позже. К царскому обеду в вагон Его Величества получили приглашения генералы Рузский, Данилов, а также главный начальник снабжений армий Северного фронта генерал от инфантерии Сергей Саввич. Кроме них за царским столом обедали министр Двора граф Владимир Фредерикс, генерал Воейков и еще несколько свитских. «Настроение у всех во время обеда было минорное. Разговор не клеился, — вспоминал в эмиграции Саввич. — По существовавшему этикету он не мог касаться переживаемых нами исторических событий, а посторонние банальные темы не имели никакого успеха. Часто наступало общее молчание. Государь волновался, был сильно озабочен, но великолепно владел собою».[63] После обеда Рузский получил Высочайшую аудиенцию с получасовой задержкой, и примерно с девяти часов начался разговор, затянувшийся за полночь.

Частичные уступки в виде «министерства доверия» теперь уже потеряли всякий смысл. Поэтому главнокомандующий армиями Северного фронта настойчиво уговаривал царя наделить Думу правом формировать кабинет министров — и делал он это под влиянием прямых контактов с Родзянко, осуществлявшихся помимо Ставки.[64] В свою очередь Николай II принципиально противился реформе, означавшей завершение процесса превращения России в конституционную монархию, который объективно начался в 1905—1906 годах с учреждением законодательной Думы и фактическим ограничением самодержавия. Новая форма правления противоречила представлениям государя о религиозно-мистическом смысле самодержавной власти и вызывала его искреннее сопротивление: Николай II считал Россию еще неготовой для конституционно-монархического строя. С его точки зрения, проблема заключалась в неравномерности социального и культурного развития элиты, общества — и дремучего малограмотного народа. Поразительно, но император даже не подверг сомнению право Рузского вести подобный разговор, очевидно, выходивший за пределы компетенции фронтового главнокомандующего. Царь, по свидетельству генерала Саввича, «то не соглашался, то проявлял согласие при условии включения в кабинет того или иного министра из бывших в момент начала революции».[65] Переговоры шли долго, трудно и продолжались более трех часов. Психологически Николаю II было очень трудно расстаться с идеей самодержавного управления огромной страной.

По более поздним рассказам Рузского, основная мысль государя заключалась в том, что «Он для Себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает Себя не в праве передать все дело управления Россией в руки людей, которые, сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, „подав с кабинетом в отставку“». «Я ответственен перед Богом и Россией за все, что случилось и случится, — сказал Государь. <…> Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается Министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность».[66] С точки зрения Николая II, все общественные деятели, претендовавшие на участие в работе правительства, были известны ему как «люди совершенно неопытные в делах управления» и неспособные справиться с бременем власти.[67] Рузский спорил, возражал и доказывал, что уступка необходима в связи с крайне опасной ситуацией, сложившейся в Петрограде, и разрастанием революции.

В тот момент, когда царь прибыл в Псков, главнокомандующий ПВО генерал Иванов вместе со своей экспедицией находился примерно в трех перегонах от Царского Села.[68] Несмотря на распоряжение комиссара ВКГД Александра Бубликова, требовавшего от железнодорожников не пропускать к Петрограду воинские составы, фронтовые части без особых препятствий прибывали в намеченные районы сосредоточения близ столицы: 67-й пехотный Тарутинский полк достиг станции Александровская, а 68-й лейб-пехотный Бородинский — Луги. Остальные находились в пути, а еще три полка гвардейской пехоты готовились к погрузке на Юго-Западном фронте. Эшелон Иванова благополучно пришел в Царское Село к девяти часам вечера[69] в тот момент, когда в салон-вагоне императорского поезда в Пскове кипели страсти вокруг конституционной реформы. Однако главнокомандующий ПВО не имел никакого воинственного настроения, и все поведение «диктатора» основывалось на одобрении царем его неизменного решения не вводить войска в Петроград и не устраивать междоусобицы.

В разгар горячего обсуждения Николаем II и Рузским проблемы «ответственного министерства» около половины одиннадцатого вечера в Псков из Могилева пришла телеграмма № 1865 от генерала Алексеева. Под влиянием тревожных сообщений из Москвы и Гельсингфорса он изменил свою точку зрения и наконец-то поддержал представителей русской военно-политической элиты, ранее высказывавшихся в пользу «ответственного министерства». Только такая вынужденная мера, по мнению начальника Штаба, еще могла успокоить умы. «Утрата всякого часа уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайне левыми элементами», — полагал Алексеев.[70] Поэтому генерал предлагал немедленно опубликовать манифест об «ответственном министерстве» и возложить его образование на Родзянко. Тем самым достигался компромисс с ВКГД и разрешался застарелый конфликт между царем и Думой. Для борьбы с революцией «ответственное министерство» должно было сыграть роль бархатной перчатки на железной руке, подобно тому как в 1905 году ее сыграл манифест 17 октября. Коллизия заключалась в том, что в тот момент ни Рузский, ни Николай II, ни Алексеев еще не знали о неизбежности отречения и обсуждали уступку, потерявшую всякий смысл.

1 марта стало критическим днем в отношении Ставки и высшего русского генералитета к событиям Февраля. Солдатский бунт в Петрограде начал перерастать во всероссийскую смуту. Ее опасной и угрожающей силой, как показали кровавый мятеж в Кронштадте и волнения в Москве, становились гарнизоны и военнослужащие глубокого тыла. Вместе с тем революция вспыхнула и развивалась в обстановке острой зависимости Действующей армии от ежесуточного снабжения, недостаточного по потребностям фронта и в нормальных условиях. За предыдущие годы тяжелой войны в результате невосполнимых в качественном отношении потерь кадровый состав армии, особенно офицерского корпуса пехоты, решительно изменился. Поэтому, по мнению генерала Головина, на фоне стремительно разраставшейся революции генералитет с большой тревогой «относился к возможности опереться на армию для защиты колеблющегося трона»[71], особенно в связи с дискредитацией верховной власти в предыдущие годы. Неменьшую роль играли обоснованные сомнения русского командования в возможности продолжать вооруженную борьбу с сильным врагом в условиях гражданской войны — вполне вероятной, если бы император решил защищать самодержавие при помощи армии.

Прямым следствием сомнений и опасений высшего генералитета следует считать решение начальника Штаба Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Михаила Алексеева о предпочтительности политического компромисса с Думой (телеграмма № 1833), поддержанное Великими князьями Сергеем Михайловичем, Николаем Николаевичем (Младшим) и другими старшими начальниками. При этом никакой «измены» в действиях Алексеева не было — в отличие от вице-адмирала Непенина он без всяких симпатий отреагировал на телеграммы Родзянко, осудив чуждое и недопустимое вмешательство ВКГД в дела фронта, и потребовал от председателя Думы, чтобы никто, кроме Ставки, не поддерживал никаких сношений с Действующей армией (телеграмма № 1845). Тем более что с необходимостью уступок соглашались и Николай II, и императрица Александра Федоровна, и генерал Иванов. Вопрос заключался лишь в пределах компромисса.

Однако на протяжении 1 марта царь совершенно самоустранился от обязанностей государственного управления. В пути он по-прежнему вел себя пассивно, по свидетельству генерала Дубенского, «спал, кушал и занимал даже разговорами ближайших лиц Свиты»[72], но не отдавал никаких распоряжений Ставке и органам местного управления, которые бы четко определили статус ВКГД, отношение императора к Родзянко, а также цели и задачи военных и гражданских властей. По существу, старшим начальникам Действующей армии и Флота пришлось самостоятельно решать вопрос о том, как воспринимать деятельность и амбиции ВКГД при отсутствии легитимного правительства Российской империи.[73] Своим необъяснимым молчанием Верховный Главнокомандующий не оставил им выбора. В наибольшей степени готовность «сторговаться» с ВКГД, если вспомнить запись Дубенского, вечером 1 марта показал генерал Рузский. При этом его поведение вполне может объясняться прагматичными мотивами — необходимо помнить о потенциальной угрозе революционного Петрограда тыловым коммуникациям Северного фронта.

По мере ухудшения общественно-политической ситуации условия компромисса и умиротворения становились все более серьезными, а неохотные и половинчатые царские уступки[74] запаздывали. Если ночью, утром и днем
1 марта речь еще шла о «министерстве доверия» и совместном участии государя и думцев в формировании правительства, то поздним вечером о необходимости даровать Думе право назначать кабинет министров независимо друг от друга заговорили и Рузский и Алексеев, редко приходившие к согласию.[75] Рузский взял на себя обременительную задачу: ведь ему требовалось убедить Николая II в несоответствии традиционных принципов самодержавного управления новому состоянию общества и страны. К сожалению, все ошибки императора за революционные дни — от отъезда из Ставки до самоустранения от военно-политического управления во время государственного кризиса — казалось, свидетельствовали в пользу позиции Рузского. Но события развивались слишком быстро, и к ночи 2 марта актуальным стал вопрос не о полномочиях и правах Думы, а о том, сможет ли Николай II сохранить за собой престол даже в условиях обновленного конституционно-монархического строя.

http://magazines.rus...alskoj-rev.html

Ответить

Фотография Alisa Alisa 24.10 2018

Ответить

Фотография stan4420 stan4420 11.11 2019

Неизбежность революции предопределяло

а)  безответственность элиты, избавившейся от пожизненной службы, но сохранившей все привилегии,

б) сломавшиеся социальные лифты, консервирующие засилье элитарной немощи

в) смена технологического уклада, требующего принципиально новых - образованных, умелых и  инициативных работников, 

г) инстинкт самосохранения общества, понимающего, что если ничего не предпринимать, "добрые соседи" вырежут всех, без оглядки на сословную принадлежность.

 

То есть понимание, что "эта власть - не жилец" и "надо что-то делать, а то песец" витал над всеми сословиями Российской империи, вследствие чего гады - капиталисты наперегонки финансировали революционное движение, в великий князь Николай Михайлович носился по родственникам с требованием добровольно отказаться от находящихся в частной собственности землевладений.

 

Наверно единственным человеком, кто не верил в революцию в России, был лидер большевиков В.И. Ленин, который в январе 1917 писал:

 "Русская революция (1905 года) … остаётся прологом грядущей европейской революции (…) Эта грядущая революция покажет ещё в большей мере, с одной стороны, что только суровые бои, именно гражданские войны, могут освободить человечество от ига капитала, а с другой стороны, что только сознательные в классовом отношении пролетарии могут выступить и выступят в качестве вождей огромного большинства эксплуатируемых.

(…) Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв этой грядущей революции…"

 

(Из «Доклада о революции 1905 года». Прочитан Лениным на собрании, организованном швейцарской рабочей молодежью в Цюрихе 22 (9) января 1917 года).

Ответить

Фотография Alisa Alisa 14.11 2019

263705208_439516.jpg

передовица 13 ноября 1917 года.

Ответить