←  Библиотека форума

Исторический форум: история России, всемирная история


Двадцать переводов одного стихотворения

Фотография Бероэс Бероэс 12.01 2013

Английский оригинал

The Raven

Once upon a midnight dreary, while I pondered,
weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten
lore -
While I nodded, nearly napping, suddenly there came
a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my
chamber door -
'"Tis some visiter", I muttered, "tapping at my chamber
door -
Only this and nothing more."

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost
upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; - vainly I had sought
to borrow
From my books surcease of sorrow - sorrow for
the lost Lenore -
For the rare and radiant maiden whom the angels
name Lenore -
Nameless _here_ for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple
Thrilled me - filled me with fantastic terrors never
felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood
"Tis some visiter entreating entrance at my chamber
door -
Some late visiter entreating entrance at my chamber
door; -
This it is and nothing more."

Presently my soul grew stronger; hesitating then no
"Sir", said I, "or Madam, truly your forgiveness
I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came
And so faintly you came tapping, tapping at my
chamber door,
That I scarce was sure I heard you" - here I opened
wide the door; -
Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there
wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared
to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave
no token,
And the only word there spoken was the whispered
word, "Lenore?"
This I whispered, and an echo murmured back the
word, "Lenore!"
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me
Soon again I heard a tapping somewhat louder than
"Surely", said I, "surely that is something at my
window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery
explore -
Let my heart be still a moment and this mystery
explore; -
'Tis the wind and nothing more!"

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt
and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days
of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped
or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my
chamber door -
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber
door -
Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into
By the grave and stern decorum of the countenance
it wore,
"Though thy crest be shorn and shaven, thou", I said,
"art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from
the Nightly shore -
Tell me what thy lordly name is on the Night's
Plutonian shore!"
Quoth the Raven "Nevermore."

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse
so plainly,
Though its answer little meaning - little relevancy
For we cannot help agreeing that no living human
Ever yet was blessed with seeing bird above his
chamber door -
Bird or beast upon the sculptured bust above his
chamber door,
With such name as "Nevermore."

But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke
That one word, as if his soul in that one word he did
Nothing farther then he uttered - not a feather then
he fluttered -
Till I scarcely more than muttered "Other friends have
flown before -
On the morrow _he_ will leave me, as my Hopes have
flown before."
Then the bird said "Nevermore."

Startled at the stillness broken by reply so aptly
"Doubtless", said I, "what it utters is its only stock
and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful
Followed fast and followed faster till his songs one
burden bore -
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of 'Never - nevermore.'"

But the Raven still beguiling my sad fancy into
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird,
and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself
to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird
of yore -
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous
bird of yore
Meant in croaking "Nevermore."

Thus I sat engaged in guessing, but no syllable
To the fowl whose fiery eyes now burned into my
bosom's core;
This and more I sat divining, with my head at ease
On the cushion's velvet lining that the lamp-light
gloated o'er,
But whose velvet-violet lining with the lamp-light
gloating o'er,
_She_ shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from
an unseen censer
Swung by seraphim whose foot-falls tinkled on the
tufted floor.
"Wretch", I cried, "thy God hath lent thee - by these
angels he hath sent thee
Respite - respite and nepenthe from thy memories
of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost
Quoth the Raven "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil! - prophet still,
if bird or devil! -
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee
here ashore
Desolate yet all undaunted, on this desert land
enchanted -
On this home by Horror haunted - tell me truly, I
implore -
Is there - is there balm in Gilead? - tell me -
tell me, I implore!"
Quoth the Raven "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil! - prophet still, if bird
or devil!
By that Heaven that bends above us - by that
God we both adore -
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant
It shall clasp a sainted maiden whom the angels
name Lenore -
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels
name Lenore."
Quoth the Raven "Nevermore."

"Be that word our sign of parting, bird or fiend!"
I shrieked, upstarting -
"Get thee back into the tempest and the Night's
Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul
hath spoken!
Leave my loneliness unbroken! - quit the bust above
my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form
from off my door!"
Quoth the Raven "Nevermore."

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is
On the pallid bust of Pallas just above my chamber
And his eyes have all the seeming of a demon's that
is dreaming,
And the lamp-light o'er him streaming throws his
shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating
on the floor
Shall be lifted - nevermore!


Дословный перевод


Раз, когда я в глухую полночь, бледный и утомленный, размышлял над
грудой драгоценных, хотя уже позабытых ученых фолиантов, когда я в полусне
ломал над ними себе голову, вдруг послышался легкий стук, как будто кто-то
тихонько стукнул в дверь моей комнаты. "Это какой-нибудь прохожий, -
пробормотал я про себя, - стучит ко мне в комнату, - прохожий, и больше
ничего". Ах, я отлично помню. На дворе стоял тогда студеный декабрь.
Догоравший в камине уголь обливал пол светом, в котором видна была его
агония. Я страстно ожидал наступления утра; напрасно силился я утопить в
своих книгах печаль по моей безвозвратно погибшей Леноре, по драгоценной и
лучезарной Леноре, имя которой известно ангелам и которую здесь не назовут
больше никогда.
И шорох шелковых пурпуровых завес, полный печали и грез, сильно
тревожил меня, наполнял душу мою чудовищными, неведомыми мне доселе
страхами, так что в конце концов, чтобы замедлить биение своего сердца, я
встал и принялся повторять себе: "Это какой-нибудь прохожий, который хочет
войти ко мне; это какой-нибудь запоздалый прохожий стучит в дверь моей
комнаты; это он, и больше ничего".
Моя душа тогда почувствовала себя бодрее, и я, ни минуты не колеблясь,
сказал: "Кто бы там ни был, умоляю вас, простите меня ради Бога; дело,
видите, в том, что я вздремнул немножко, а вы так тихо постучались, так тихо
подошли к двери моей комнаты, что я едва-едва вас расслышал". И тогда я
раскрыл дверь настежь, - был мрак и больше ничего.
Всматриваясь в этот мрак, я долгое время стоял, изумленный, полный
страха и сомнения, грезя такими грезами, какими не дерзал ни один смертный,
но молчанье не было прервано и тишина не была нарушена ничем. Было
прошептано одно только слово "Ленора", и это слово произнес я. Эхо повторило
его, повторило, и больше ничего.
Вернувшись к себе в комнату, я чувствовал, что душа моя горела как в
огне, и я снова услышал стук, - стук сильнее прежнего. "Наверное, - сказал
я, - что-нибудь кроется за ставнями моего окна; посмотрю-ка, в чем там дело,
разузнаю секрет и дам передохнуть немножко своему сердцу. Это - ветер, и
больше ничего".
Тогда я толкнул ставни, и в окно, громко хлопая крыльями, влетел
величественный ворон, птица священных дней древности. Он не выказал ни
малейшего уважения; он не остановился, не запнулся ни на минуту, но с миною
лорда и леди взгромоздился над дверью моей комнаты, взгромоздился на бюст
Паллады над дверью моей комнаты, - взгромоздился, уселся и... больше ничего.
Тогда эта черная, как эбен, птица важностью своей поступи и строгостью
своей физиономии вызвала в моем печальном воображении улыбку, и я сказал:
"Хотя твоя голова и без шлема, и без щита, но ты все-таки не трусь, угрюмый,
старый ворон, путник с берегов ночи. Поведай, как зовут тебя на берегах
плутоновой ночи". Ворон каркнул: "Больше никогда!"
Я был крайне изумлен, что это неуклюжее пернатое созданье так легко
разумело человеческое слово, хотя ответ его и не имел для меня особенного
смысла и ничуть не облегчил моей скорби; но, ведь, надо же сознаться, что ни
одному смертному не было дано видеть птицу над дверью своей комнаты, птицу
или зверя над дверью своей комнаты на высеченном бюсте, которым было бы имя
_Больше никогда_!
Но ворон, взгромоздившись на спокойный бюст, произнес только одно это
слово, как будто в одно это слово он излил всю свою душу. Он не произнес
ничего более, он не пошевельнулся ни единым пером; я сказал тогда себе тихо:
"Друзья мои уже далеко улетели от меня; наступит утро, и этот так же покинет
меня, как мои прежние, уже исчезнувшие, надежды". Тогда птица сказала:
"_Больше никогда_!"
Весь задрожал я, услыхав такой ответ, и сказал: "Без сомнения, слова,
произносимые птицею, были ее единственным знанием, которому она научилась у
своего несчастного хозяина, которого неумолимое горе мучило без отдыха и
срока, пока его песни не стали заканчиваться одним и тем же припевом, пока
безвозвратно погибшие надежды не приняли меланхолического припева: "Никогда,
никогда больше!"
Но ворон снова вызвал в моей душе улыбку, и я подкатил кресло прямо
против птицы, напротив бюста и двери; затем, углубившись в бархатные подушки
кресла, я принялся думать на все лады, старался разгадать, что хотела
сказать эта вещая птица древних дней, что хотела сказать эта печальная,
неуклюжая, злополучная, худая и вещая птица, каркая свое: "_Больше
никогда_!" Я оставался в таком положении, теряясь в мечтах и догадках, и, не
обращаясь ни с единым словом к птице, огненные глаза которой сжигали меня
теперь до глубины сердца, я все силился разгадать тайну, а голова моя
привольно покоилась на бархатной подушке, которую ласкал свет лампы, - на
том фиолетовом бархате, ласкаемом светом лампы, куда она уже не склонит
своей головки больше никогда!
Тогда мне показалось, что воздух начал мало-помалу наполняться клубами
дыма, выходившего из кадила, которое раскачивали серафимы, стопы которых
скользили по коврам комнаты. "Несчастный! - вскричал я себе. - Бог твой чрез
своих ангелов дает тебе забвение, он посылает тебе бальзам забвения, чтобы
ты не вспоминал более о своей Леноре! Пей, пей этот целебный бальзам и
забудь погибшую безвозвратно Ленору!" Ворон каркнул: "Больше никогда!"
"Пророк! - сказал я, - злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки
пророк! Будь ты послан самим искусителем, будь ты выкинут, извергнут бурею,
но ты - неустрашим: есть ли здесь, на этой пустынной, полной грез земле, в
этой обители скорбей, есть ли здесь, - поведай мне всю правду, умоляю тебя,
- есть ли здесь бальзам забвенья? Скажи, не скрой, умоляю!" Ворон каркнул:
"Больше никогда!"
"Пророк! - сказал я, - злосчастная тварь, птица или дьявол, но все-таки
пророк! Во имя этих небес, распростертых над нами, во имя того божества,
которому мы оба поклоняемся, поведай этой горестной душе, дано ли будет ей в
далеком Эдеме обнять ту святую, которую ангелы зовут Ленорой, прижать к
груди мою милую, лучезарную Ленору!" Ворон каркнул: "Больше никогда!"
"Да будут же эти слова сигналом к нашей разлуке, птица или дьявол! -
вскричал я, приподнявшись с кресла. - Иди снова на бурю, вернись к берегу
плутоновой ночи, не оставляй здесь ни единого черного перышка, которое могло
бы напомнить о лжи, вышедшей из твоей души! Оставь мой приют неоскверненным!
Покинь этот бюст над дверью моей комнаты. Вырви свой клюв из моего сердца и
унеси свой призрачный образ подальше от моей двери!" Ворон каркнул: "Больше
И ворон, неподвижный, все еще сидит на бледном бюсте Паллады, как раз
над дверью моей комнаты, и глаза его смотрят, словно глаза мечтающего
дьявола; и свет лампы, падающий на него, бросает на пол его тень; и душа моя
из круга этой тени, колеблющейся по полу, не выйдет больше никогда!


Переводчик неизвестен

Все поэтические переводы здесь

Фотография Alisa Alisa 12.01 2013

На мой взгляд, Гоголя вариант лучший.