←  Древний Рим

Исторический форум: история России, всемирная история

»

Падение Иерусалима

Фотография Бероэс Бероэс 16.03 2012

чего было бубнить подобный бред


Во-первых я Вам уже сказал, что "оскорбление избавляет от необходимости сказать нечто разумное", а во-вторых повторяю, что я более не намерен с Вами дискутировать
Ответить

Фотография MARCELLVS MARCELLVS 16.03 2012

Во-первых я Вам уже сказал, что "оскорбление избавляет от необходимости сказать нечто разумное", а во-вторых повторяю, что я более не намерен с Вами дискутировать

Так и не дискутируйте, а за разъяснением мифического оскорбления обратитесь к администрации - чтобы не пускать пузыри голословно. :D

Что-либо писать здесь меня заставил именно подобный неаргументированный бред -

Домыслы про "осла в Иерусалимском Храме" до такой степени абсурдны, что я даже не хочу их опровергать.

Ответить

Фотография MARCELLVS MARCELLVS 17.03 2012

Об очередном взятии Иерусалима и связанных с этим событиях Диодор (XXXIV-XXXV, 1) рассказывает так -

Когда царь Антиох, говорит Диодор, осадил Иерусалим, иудеи держались какое-то время, но когда все запасы были исчерпаны, они оказались вынуждены делать попытки примирения для прекращения боевых действий. Тогда большинство друзей советовали царю взять город штурмом и уничтожить полностью народ евреев, так как они одни из всех народов избегали отношений с другими народами и смотрели на всех людей как своих врагов. Они отмечали также, что предки евреев были изгнаны из всего Египта, как люди нечестивые и ненавидимые богами. Для очищения страны все люди, которые имели на своих телах белые отметины или знаки проказы, были собраны и изгнаны за границу, как находящиеся под проклятием; беженцы заняли территорию вокруг Иерусалима, и образовали иудейский народ, сделав свою ненависть к человечеству традицией, и на этот счет введя совершенно диковинные законы: не ломать хлеб с любым другим народом, не проявлять к ним никакой доброты. Друзья напомнили Антиоху и о вражде, которую в былые времена его предки испытывали к этому народу. Антиох, прозванный Эпифаном, разгромив иудеев, вступил во внутреннее святилище храма бога, куда по закону может входить только священник. Найдя там мраморную статую очень бородатого человека, с книгой в руках, сидящего на осле, он предположил, что это изображение Моисея, основателя Иерусалима и создателя народа, человека, кроме того, предписавшего для евреев их человеконенавистнические и беззаконные обычаи. А так как Эпифан был потрясен такой ненавистью, направленной против всего человечества, он поставил перед собой цель уничтожить их традиционный уклад. Соответственно, перед изображением основателя и перед алтарем бога под открытым небом, он принес в жертву большую свинью, и вылил кровь на них. Затем, подготовив тушу, он приказал священные книги, содержащие законы ненависти к чужеземцам, окропить мясным отваром, лампу, которую они называют непрерывной и которая постоянно горит в храме, погасить, а первосвященник и остальные иудеи были принуждены отведать мясо. Пересказывая все эти события, друзья настоятельно советовали Антиоху положить конец этому народу, либо, в противном случае, отменить их законы и заставить изменить свое поведение. Но царь, будучи великодушным и кротким человеком, взял заложников, но отклонил обвинения против иудеев, как только он взыскал обусловленную дань и разобрал стены Иерусалима.
Ответить

Фотография Стефан Стефан 26.12 2015

Иосиф Флавий. Иудейская война

 

ШЕСТАЯ КНИГА

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

По окончании валов, когда и действие таранов оказалось безуспешным, Тит приказал поджечь ворота; вскоре после этого против его воли был подожжен также и храм.

 

1. Когда оба легиона окончили валы в 8-й день месяца Лооса[20], Тит приказал привезти тараны и направить их на западную галерею внутреннего храмового двора. Еще раньше против этой стены работал шесть дней не переставая сильнейший тарань, но без всякого успеха; также неудачны была попытки других стенобитных орудий. Мощные по своей величине и сочленению камни ничему не поддавались. Но другие в то же время подкапывали основание северных ворот и после долгих усилий выломали передние камни; однако сами ворота, поддерживаемая внутренними камнями, устояли. Тогда римляне отчаялись в успешности машин и рычагов и установили лестницы на галерею. Иудеи не мешали им в этом, но как только те взбирались уже на верх, они нападали на них, многих сбрасывали со стены, а других убивали в схватке; многие были заколоты в тот момент, когда они оставляли уже лестницы, но не успели прикрыться щитами; некоторые лестницы, как только они наполнялись вооруженными, были опрокинуты сверху иудеями. Последние, впрочем, и сами тоже теряли много людей. Знаменоносцы, которые хотели водрузить на верху знамена, сражались за них на жизнь и на смерть, так как потеря их считается величайшим позором; однако, иудеи овладели знаменами и избили, наконец, всех, взлезших на верх. Тогда остальные, устрашенные участью погибших, отступили. Римляне все без исключения, совершив какие-либо подвиги, пали; из среды же мятежников храбрейшими показали себя те самые, которые выдвигались и в предыдущих сражениях, и кроме них еще Элеазар, племянник тирана Симона. Когда Тит убедился, что пощада чужих святынь ведет к ущербу и гибели его солдат, он отдал приказ поджечь ворота.

2. В то именно время к нему перешли Анан из Аммауса, кровожаднейший из соратников Симона (V, 13, 1), и Архелай сын Магадата. Они надеялись на милость ввиду того, что оставили иудеев в тот момента, когда победа была на их стороне. Эта уловка только возмутила Тита и так как он узнал еще об их жестокостях против иудеев, то он с большой охотой отдал бы их на казнь. «Только нужда, сказал он, пригнала их сюда, но отнюдь не добровольное решение; помимо того не достойны пощады люди, бежавшие из родного города после того, как сами предали его огню». Тем не менее он смирил свой гнев ради раньше данного им раз слова и отпустил их обоих, не поставив их однако в одинаковое положение с остальными перебежчиками. Тем временем солдаты подожгли уже ворота[21]; расплавившееся повсюду серебро открыло пламени доступ к деревянным балкам, откуда огонь, разгоревшись с удвоенной силой, охватил галереи. Когда иудеи увидели пробивавшиеся кругом огненные языки, они сразу лишились и телесной силы, и бодрости духа; в ужасе никто не тронулся с места, никто не пытался сопротивляться или тушить, ‒ как остолбеневшие, они все стояли и только смотрели. И все-таки, как ни велико было удручающее действие этого пожара, они не пытались переменой своего образа мыслей спасти все остальное, но еще больше ожесточились против римлян, как будто горел уже храм. Весь тот день и следовавшую за ним ночь бушевал огонь, так как римляне не могли поджечь все галереи сразу, а только каждую порознь.

3. На следующий день[22] Тит приказал одной части войска потушить пожар и очистить место у ворот, чтобы открыть свободный доступ легионам. Вслед за этим он созвал к себе начальников; к нему собрались шесть важнейших из них, а именно: Тиверий Александр, начальник всей армии, Секст Цереал, начальник пятого легиона, Ларций Лепид, начальник десятого, Тит Фригий, начальник пятнадцатого, кроме того Фронтон Этерний, префект обоих легионов, прибывших из Александрии, и Марк Антоний Юлиан, правитель Иудеи, да еще другие правители и военные трибуны. Со всеми ими он держал совет о том, как поступить с храмом. Одни советовали поступить с ним по всей строгости военных законов, ибо «до тех пор, пока храм, этот сборный пункт всех иудеев, будет стоять, последние никогда не перестанут замышлять о мятежах». Другие полагали так: «если иудеи очистят его и никто не подымет меча для его обороны, тогда он должен быть пощажен; если же они с высоты храма будут сопротивляться, его нужно сжечь, ибо тогда он перестает быть храмом, а только крепостью, и ответственность за разрушение святыни падет тогда не на римлян, а на тех, которые принудят их к этому». Но Тит сказал: «Если даже они будут сопротивляться с высоты храма, то и тогда не следует вымещать злобу против людей на безжизненных предметах и ни в каком случае не следует сжечь такое величественное здание; ибо разрушение его будет потерей для римлян, равно как и наоборот, если храм уцелеет, он будет служить украшением империи». Фронтон, Александр и Цереал с видимым удовольствием присоединились к его мнению[23]. После этого Тит распустил собрание и приказал командирам дать отдых войску для того, чтобы они с обновленными силами могли бороться в следующем сражении; только одному отборному отряду, составленному из когорт, он приказал проложить дорогу чрез развалины и тушить огонь.

4. В тот день иудеи, изнуренные телом и подавленные духом, воздержались от нападения; но уже на следующий день они вновь собрали свои боевые силы и с обновленным мужеством во втором часу чрез восточные ворота сделали вылазку против караулов наружного храмового двора. Последние, образуя впереди себя из щитов одну непроницаемую стену, упорно сопротивлялись. Тем не менее можно было предвидеть, что они не выдержат натиска, так как нападавшие превосходили их числом и бешеной отвагой. Тогда Тит, наблюдавший за всем с Антонии, поспешил предупредить неблагоприятный поворот сражения и прибыл к ним на помощь с отборным отрядом конницы. Этого удара иудеи не вынесли: как только пали воины первого ряда, рассеялась большая часть остальных. Однако, как только римляне отступили, они опять обернулись и напали на их тыл; но и римляне повернули свой фронт и опять принудили их к бегству. В пятом часу дня иудеи были, наконец, преодолены и заперты во внутреннем храме.

5. Тогда Тит отправился на Антонию, приняв решение на следующий день утром двинуться всей своей армией и оцепить храм. Но храм давно уже был обречен Богом огню. И вот наступил уже предопределенный роковой день ‒ десятый день месяца Лооса, тот самый день, в который и предыдущий храм был сожжен царем вавилонян[24]. Сами иудеи были виновниками вторжения в него пламени. Дело происходило так. Когда Тит отступил, мятежники после краткого отдыха снова напали на римлян; таким образом завязался бой между гарнизоном храма и отрядом, поставленным для тушения огня в здании наружного притвора. Последний отбил иудеев и оттеснил их до самого храмового здания. В это время один из солдат, не ожидая приказа, или не подумав о тяжких последствиях своего поступка, точно по внушению свыше, схватил пылающую головню и, приподнятый товарищем вверх, бросил ее чрез золотое окно, которое с севера вело в окружавшие храм помещения. Когда пламя вспыхнуло, иудеи подняли вопль, достойный такого рокового момента, и ринулась на помощь храму, не щадя сил и не обращая больше внимания на жизненную опасность, ибо гибель угрожала тому, что они до сих пор прежде всего оберегали.

6. Гонец доложил о случившемся Титу. Он вскочил с ложа в своем шатре, где он только что расположился отдохнуть после боя, и в том виде, в каком находился, бросился к храму, чтобы прекратить пожар. За ним последовали все полководцы и переполошенные происшедшим легионы. Можно себе представить, какой крик и шум произошел при беспорядочном движении такой массы людей. Цезарь старался возгласами и движениями руки дать понять сражающимся, чтоб они тушили огонь; но они не слышали его голоса, заглушенного громким гулом всего войска, а на поданные им знаки рукой они не обращали внимания, ибо одни были всецело увлечены сражением, другие жаждой мщения. Ни слова увещевания, ни угрозы не могли остановить бурный натиск легионов, ‒ одно только общее ожесточение правило сражением. У входов образовалась такая давка, что многие была растоптаны своими товарищами, а многие попадали на раскаленные, еще дымившиеся развалины галерей и таким образом делили участь побежденных. Подойдя ближе к храму, они делали вид, что не слышат приказаний Тита, и кричали передним воинам, чтоб те бросили огонь в самый храм. Мятежники потеряли уже надежду на прекращение пожара: их повсюду избивали или обращали в бегство. Громадные толпы граждан, все бессильные и безоружные, были перебиты везде, где их настигали враги. Вокруг жертвенника громоздились кучи убитых, а по ступеням его лились потоки крови и катились тела убитых на верху.

7. Когда Тит увидел, что он не в силах укротить ярость рассвирепевших солдат, а огонь между тем все сильнее распространялся, он в сопровождении начальников вступил в Святая Святых и обозрел ее содержимое[25]. И он нашел все гораздо более возвышенным, чем та слава, которой оно пользовалось у чужестранцев, и нисколько не уступающим восхвалениям и высоким отзывам туземцев. Так как пламя еще ни с какой стороны не проникло во внутреннее помещение храма, а пока только опустошало окружавшие его пристройки, то он предполагал ‒ и вполне основательно ‒ что собственно храмовое здание может быть еще спасено. Выскочив наружу, он старался поэтому побуждать солдат тушить огонь, как личными приказаниями, так и чрез одного из своих телохранителей, центуриона Либералия, которому он велел подгонять ослушников палками. Но гнев и ненависть к иудеям и пыл сражения превозмогли даже уважение к Цезарю и страх пред его карательной властью. Большинство кроме того прельщалось надеждой на добычу, так как они полагали, что если снаружи все сделано из золота, то внутренность храма наполнена сокровищами. И вот в то время, когда Цезарь выскочил, чтобы усмирить солдат, уже один из них проник во внутрь и в темноте подложил огонь под дверными крюками, а когда огонь вдруг показался внутри, военачальники вместе с Титом удалились и никто уже не препятствовал стоявшим снаружи солдатам поджигать. Таким образом храм, против воли Цезаря, был предан огню.

8. Как ни печальна и прискорбна гибель творения, удивительнейшего из всех ведомых миру и по объему, и по великолепию, и по роскошной отделке отдельных частей, славившегося к тому еще своей святостью, ‒ однако утешением должна служить мысль о неизбежности судьбы для всего живущего, для всех творений рук человеческих и для всех мест земли. Замечательна в этом случае точность времени, с которой действовала судьба. Она предопределила для разрушения, как уже было сказано, даже тот же месяц и день, в который некогда храм был сожжен вавилонянами. От первоначального его сооружения царем Соломоном до пережитого нами разрушения, состоявшегося во второй год царствования Веспасиана, прошло тысяча сто тридцать лет семь месяцев и пятнадцать дней, а от вторичного его воссоздания Аггеем во второй год царствования Кира[26] до разрушения при Веспасиане протекло шестьсот тридцать девять лет сорок пять дней.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

Бедствия, вынесенные иудеями во время пожара храма. ‒ О лжепророке и о знамениях, предшествовавших взятию города.

 

1. В то время, когда храм горел, солдаты грабили все попадавшееся им в руки и убивали иудеев на пути несметными массами. Не было ни пощады к возрасту, ни уважения к званию: дети и старцы, миряне и священники были одинаково умерщвлены. Ярость никого не различала: сдававшихся на милость постигала та же участь, что и сопротивлявшихся. Треск пылавшего повсюду огня сливался со стонами падавших. Высота холма[27] и величина горевшего здания заставляли думать, что весь город объят пламенем. И ужаснее и оглушительнее того крика нельзя себе представить. Все смешалось в один общий гул: и победные клики дружно подвигавшихся вперед римских легионов, и крики окруженных огнем и мечом мятежников, и смятение покинутой на верху толпы, которая в страхе, вопия о своем несчастье, бежала навстречу врагу; со стенаниями на холме соединялся еще плач из города, где многие, беспомощно лежавшие, изнуренные голодом и с закрытыми ртами, при виде пожара в храме собрали остаток своих сил и громко взвыли. Наконец эхо, приносившееся с Переи и окрест лежащих гор, делало нападение еще более страшным. Но ужаснее самого гула была действительная участь побежденных. Храмовая гора словно пылала от самого основания, так как она со всех сторон была залита огнем; но шире еще огненных потоков казались лившиеся потоки крови, а число убитый ‒ больше убийц. Из-за трупов нигде не видно было земли: солдаты, преследовавшие неприятеля, бегали по целым грудам мертвых тел. Разбойничья шайка с трудом дробилась сквозь ряды римлян сначала в наружный притвор, а оттуда в город; уцелевший же еще остаток граждан спасся в наружную галерею. Некоторые из священников вначале сламывали шпицы храма вместе с оловом, в которое они были вправлены, и метали их против римлян; видя же, что ничего не достигают этим, а огонь все приближается к ним, они заняли стену, имевшую 8 локтей ширины. Но двое из знатнейших, которые могли или перейдя к римлянам спастись или выжидать на стене общей участи, бросились в огонь и сгорели вместе с храмом. То были: Меир сын Билги и Иосиф сын Далая.

2. Полагая, что после разрушения храма пощада окружающих строений лишена будет всякого смысла, римляне сожгли все остальное, а именно: уцелевшие остатки галерей и ворота, за исключением двух, восточных и южных, которые впрочем были разрушены впоследствии. Затем они сожгли также казнохранилища, где находились огромные суммы наличных денег, бессчетное множество одеяний и другие драгоценности ‒ словом, все богатство иудеев, так как туда богатые помещали на хранение свои сокровища. Затем пришла очередь за оставшейся еще галереей наружного притвора, куда спаслись женщины, дети и многочисленная смешанная толпа в числе 6000 душ. Прежде чем Тит успел принять какое-либо решение и дать инструкцию военачальникам, солдаты в своей ярости подожгли эту галерею. Одни погибли в пламени, другие нашли смерть, бросаясь из пламени вниз. От всей массы людей не осталось ни единой души. Их погибель легла на совести одного лжепророка, который в тот день возвестил народу в городе: «Бог велит вам взойти к храму, где вы узрите знамение вашего спасения». Вообще тираны распустили тогда среди народа много пророков, которые вещали ему о Божьей помощи для того, чтобы поменьше переходило к римлянам и чтобы внушить твердость тем, которых ни страх, ни стража не удерживали. В несчастье человек становится легковерным, а когда является еще обманщик, который сулит полное избавление от всех гнетущих бед, тогда страждущий весь превращается в надежду.

3. Так отуманивали тогда несчастный народ обольстители, выдававшие себя за посланников Божиих. Ясным же знамениям, предвещавшим грядущее разрушение, они не верили и не вдумывались в них. Точно глухие и без глаз, и без ума, они прозевали явный глас Неба, неоднократно их предостерегавший. Вот какие были знамения. Над городом появилась звезда, имевшая вид меча и в течение целого года стояла комета. Пред самым отпадением от римлян и объявлением войны, когда народ собрался к празднику опресноков, в восьмой день месяца Ксантика[28], в девятом часу ночи[29], жертвенник и храм вдруг озарились таким сильным светом, как среди белого дня, и это яркое сияние продолжалось около получаса. Несведущим это казалось хорошим признаком; но книговеды сейчас же отгадали последствия, на которые оно указывало и которые действительно сбылись. В тот же праздник корова, подведенная первосвященником к жертвеннику, родила теленка на священном месте. Далее, восточные ворота внутреннего притвора, сделанные из меди, весившие так много, что двадцать человек и то с трудом могли запирать их по вечерам[30], скрепленные железными перекладинами и снабженные крюками, глубоко запущенными в порог, сделанный из цельного камня ‒ эти ворота однажды в шесть часов ночи[31] внезапно сами собою раскрылись. Храмовые стражники немедленно доложили об этом своему начальнику, который прибыл на место, и по его приказу ворота с трудом были вновь закрыты. Опять профаны усматривали в этом прекрасный знак, говоря, что Бог откроет пред ними ворота спасения; но сведущие люди видели в этом другое, а именно, что храм лишился своей безопасности, что ворота его предупредительно откроются врагу и про себя считали этот знак предвестником разрушения. Спустя несколько дней после праздника, 21-го месяца Артемизия[32] показалось какое-то призрачное, едва вероятное явление. То, что я хочу рассказать, могут принять за нелепость, если бы не было тому очевидцев и если бы сбывшееся несчастье не соответствовало этому знамению. Перед закатом солнца над всей страной видели мчавшиеся в облаках колесницы и вооруженные отряды, окружающие города. Затем, в праздник пятидесятницы, священники, как они уверяли, войдя ночью, по обычаю служения, во внутренний притвор, услышали сначала как бы суету и шум, после чего раздалось множество голосов: «давайте, уйдем отсюда!» Еще знаменательнее следующий факт. Некто Иошуа, сын Анана, простой человек из деревни, за четыре года до войны, когда в городе царили глубокий мир и полное благоденствие, прибыл туда к тому празднику, когда по обычаю все иудеи строят для чествования Бога кущи, и близ храма вдруг начал провозглашать: «Голос с востока, голос с запада, голос с четырех ветров, голос, вопиющий над Иерусалимом и храмом, голос, вопиющий над женихами и невестами, голос, вопиющий над всем народом!» Денно и нощно он восклицал то же самое, бегая по всем улицам города. Некоторые знатные граждане, в досаде на этот зловещий клич, схватили его и наказали ударами очень жестоко. Но не говоря ничего ни в свое оправдание, ни в особенности против своих истязателей, он все продолжал повторять свои прежние слова. Представители народа думали ‒ как это было и в действительности, ‒ что этим человеком руководит какая-то высшая сила, и привели его к римскому про­куратору; но и там, будучи истерзан плетьми до костей, он не проронил ни просьбы о пощаде, ни слезы, а самым жалобным голосом твердил только после каждого удара: «о, горе тебе Иерусалим!» Когда Альбин ‒ так назывался прокуратор[33] ‒ допрашивал его, «кто он такой, откуда и почему он так вопиет», он и на это не давал никакого ответа и продолжал по-прежнему накликивать горе на город. Альбин, полагая, что этот человек одержим особой манией, отпустил его. В течение всего времени до наступления войны он не имел сношений ни с кем из жителей города: никто не видал, чтоб он с кем-либо обменялся словом; день-деньской он все оплакивал и твердил, как молитву, «горе, горе тебе, Иерусалим!» Никогда он не проклинал того, который его бил (что случалось каждый день), равно как и не благодарил, если кто его накормил. Ни для кого он не имел иного ответа, кроме упомянутого зловещего предсказания. Особенно мощно раздавался его голос в праздники, и, хотя он это повторял семь лет и пять месяцев, его голос все-таки не охрип и не ослабевал. Наконец, во время осады, когда он мог видеть глазами, что его пророчество сбывается, обходя по обыкновению стену с пронзительным криком «горе городу, народу и храму», он прибавил в конце: «горе также и мне!» В эту минуту его ударил камень, брошенный метательной машиной, и замертво повалил его на землю. Среди этого горестного восклицания он испустил дух[34].

4. Если вникнуть во все это, то нужно прийти к заключению, что Бог заботится о людях и разными путями дает им знать, что именно служит к их благу; только собственное безумие и личная злость ввергают людей в гибель. Так точно иудеи после падения Антонии сделали свой храм четырехугольным, не взирая на то, что в их пророчествах написано, что город и храм тогда будут завоеваны, когда храм примет четырехугольную форму. Главное, что поощряло их к войне, было ‒ двусмысленное пророческое изречение, находящееся также в их священном писании и гласящее, что к тому времени один человек из их родного края достигнет всемирного господства. Эти слова, думали они, указывают на человека их племени, и даже многие из их мудрецов впадали в ту же ошибку, между тем в действительности пророчество касалось воцарения Веспасиана, избранного императором в иудейской земле[35]. Но людям не дано избегать своей судьбы даже тогда, когда они предвидят ее. Иудеи толковали одни предзнаменования по своему желанию, а относились к другим совсем легкомысленно, пока, наконец, падение родного города и собственная гибель не изобличила их в неразумии.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

Римляне, внесши знамена в храм, с ликованием приветствуют Тита. ‒ Речь Тита к иудеям, домогавшимся спасения. ‒ Их ответ приводит Тита в негодование.

 

1. Когда мятежники бежали в город, а храм вместе с соседними зданиями еще горели, римляне принесли свои знамена на священные места и, водрузив их против восточных ворот, тут же совершили пред ними жертвоприношения и при громких благопожеланиях провозгласили Тита императором[36]. Добычей все солдаты были так нагружены, что в Сирии золото упало в цене на половину против прежнего. В то время, когда священники все еще находились на храмовой стене, один мальчик, мучимый жаждой, взмолился римским передовым постам о пощаде и просил у них воды. Из сострадания к его возрасту и положению они обещали даровать ему жизнь, после чего он сошел к ним, сам утолил свою жажду, наполнил водою и сосуд, который принес с собою, и поспешно убежал наверх к своим. Стражники не могли уже поймать его, но послали ему вдогонку упреки в вероломстве. Он же возразил, «что ничем не нарушил условия, ибо он протянул к ним руку не для того, чтобы остаться у них, а за тем лишь, чтобы сойти и добыть воды: и то, и другое он исполнил и тем сдержал свое слово». Обманутые дивились этой изворотливости, приняв в особенности во внимание возраст мальчика. На пятый день священники, гонимые голодом, сошли вниз и были приведены стражами к Титу, которого они просили пощадить им жизнь. Но он ответил: «Время прощения для вас прошло; да и того, ради чего я быть может имел бы основание вас помиловать, тоже нет. Священникам подобает погибнуть вместе со своим храмом!» С этими словами он приказал всех их казнить.

2. Когда тираны и их шайки увидели себя побежденными везде войной, окруженными со всех сторон и лишенными возможности бегства, они послали к Титу просить о мирных переговорах. Человеколюбивый по натуре, Тит хотел по крайней мере спасти город, что советовали ему также его друзья, предполагавшие, что разбойники теперь уже присмирели. Ввиду этого он стал у западной стороны внешнего притвора. Здесь находились ворота над Ксистом и мост, который соединял Верхний город с храмом; этот мост теперь отделял тиранов от Цезаря. На обеих сторонах вокруг главных лиц толпилась масса людей: вокруг Симона и Иоанна ‒ иудеи в нетерпеливом ожидании помилования, вокруг Тита ‒ римляне, жаждавшие услышать его решение. Тит приказал своим солдатам укротить свой гнев и прекратить стрельбу, поставил рядом возле себя переводчика и в знак того, что он победитель, заговорил первый. «Уже вы насытились страданиями вашего отечества! Наконец-то, после того, как вы, не рассчитав нашего могущества и вашей собственной слабости, в безумной ярости погубили и народ, и город, и храм! По справедливости и вы должны погибнуть, вы, которые с того времени, как покорил вас Помпей, всегда помышляли о мятеже и, наконец, выступили открытой войной против римлян. На что вы опирались? На вашу многочисленность? Смотрите, ничтожная часть римской армии может справиться со всеми вами. На поддержку союзников? Какой же это народ вне пределов нашего государства предпочтет иудеев римлянам? На вашу телесную силу? Так вы ведь знаете, что даже германцы ‒ и те наши рабы. На крепость ваших стен? Но есть ли более надежная преграда, чем океан и, однако, защищенные им британцы тоже преклонились пред оружием римлян. На ваше мужественное терпение и хитрость вождей? Так вы же вероятно слышали, что даже карфагеняне были нами побеждены. А потому ничто другое не могло довести вас до войны с римлянами, кроме только мягкосердечия самих последних. Мы отдали страну в ваше владение, мы назначали вам царей из вашего народа; далее, мы уважали ваши отечественные законы и предоставляли вам не только у себя на родине, но и среди чужих жить, как вам заблагорассудится. Еще больше, мы позволяли вам для божественной службы устанавливать налоги и собирать приношения[37], мы не запрещали никому жертвовать добровольно и не старались вам препятствовать, чтобы вы, враги, не делались еще богаче нас и не могли бы нашими деньгами воевать с нами. Привыкши к таким высоким благодеяниям, вы сделались надменны, восстали против тех, которые предоставляли их вам, и, подобно неукротимым змеям, обрызгали своим ядом тех, которые вас ласкали. Да, раньше вы, как разрозненные и подавленные, не взирая на беспечность Нерона, коварно молчали; но когда недуги государства обострились[38], вы показали себя в настоящем виде и выступили с безмерными прихотями и дерзкими надеждами. Тогда пришел мой отец в страну. Не с тем он пришел, чтобы наказать вас за то, что вы содеяли Цестию, а чтобы сделать только вам предостережение; ибо пожелай он искоренить ваше национальное бытие, он бы начал с корня и прежде всего уничтожил бы этот город. Но он не сделал так: он только опустошил Галилею и ее окрестности, чтобы дать вам время одуматься. Вы же принимали его снисходительность за слабосилие, наша мягкость дала только пищу вашей дерзости. После кончины Нерона вы себя вели так, как только могут себя вести самые злые люди; наши междоусобные волнения внушили вам бодрость, и когда я с моим отцом отправились в Египет, вы употребили этот удобный момент для военных приготовлений и не постыдились нарушить покой тех, которые стали во главе империи и которых вы знали и за человеколюбивых полководцев. Когда государство перешло под скипетр нашего дома, порядок в нем водворился и отдаленнейшие народы отправляли к нам послов, чтобы нас приветствовать, тогда опять одни только иудеи были нашими врагами; посольства шли от вас по ту сторону Евфрата, чтобы взволновать тамошние племена; новые обводные стены были воздвигнуты, поднялись мятежи, раздоры между тиранами, междоусобицы ‒ все такие явления, какие только можно ожидать от злых людей. Тогда явился я под стенами города с печальными полномочиями, которые весьма неохотно дал мне мой отец. Я слышал, что народ мирно настроен и радовался этому. До начала борьбы я вам предлагал уняться; во все время борьбы я был снисходителен, помиловал перебежчиков, исполнял обещания, данные мною обращавшимся ко мне, смиловался над многими пленниками, удерживал наказаниями жаждавших мести, вывозил мои машины против ваших стен только по необходимости, обуздывал кровожадность солдат, после каждой победы предлагал вам мир, точно я был побежденный. Подступив наконец к храму, я опять забыл законы войны и по доброй моей воле просил вас пощадить ваше собственное святилище, спасти себе храм, дозволил вам свободное отступление, обещал пощаду жизни, а в случае отклонения этого, предоставил вам случай сразиться с вами на другом месте ‒ все это вы оттолкнули от себя и собственными руками сожгли храм, а теперь, злодеи, вы вызываете меня на переговоры! Что хотите вы еще спасти? Что может выдержать хотя бы отдаленное сравнение с тем, что уже погибло? Да и какую цену может иметь ваша жизнь после падения храма? Однако, вы и теперь еще стоите здесь под оружием? Даже в самом крайнем положении вы все-таки не хотите и вида подать, что нуждаетесь в милости! Несчастные! На что вы еще уповаете? Народ ваш мертв, храм погиб, город ‒ мой, в коих руках и ваша жизнь, и вы лелеете еще славу геройской смерти? Но я не желаю состязаться с вами в безумии; если вы бросите оружие и сдадитесь, так я дарую вам жизнь. Как кроткий домохозяин, я накажу только неисправимых, а остаток спасу для себя».

3. Их ответ гласил: «Условий от него принять не могут, так как они клялись не делать этого никогда и ни в каком случае; но они просят его дать им свободно пройти чрез обводную стену вместе с женами и детьми. Они пройдут в пустыню и оставят ему город». Возмущенный тем, что они, находящиеся в положении пленников, диктуют ему еще условия, как победители, Тит велел объявить им через вестника: «Ни один перебежчик не будет принят отныне, да не надеется никто на милость, ибо он не пощадит никого. Пусть они сопротивляются всеми силами и спасутся, как знают, он же будет действовать теперь только по законам войны». Одновременно с тем он приказал солдатам жечь и грабить город. Однако, в тот день они еще выжидали; но на следующий день они подожгли архив, Акру, здание совета и часть города, называвшуюся Офлой. Огонь распространился до дворца Елены, стоявшего в средине Акры, и на пути истребил также отдельные дома и целые улицы, наполненные телами умерших от голода.

4. В тот день явились к Цезарю с просьбой о помиловании сыновья и братья царя Изата (II, 19, 2. V, 4, 2) в сопровождении многих знатных граждан. Как ни был Тит восстановлен против всех оставшихся еще иудеев, он все-таки не мог изменить своему характеру и принял их, приказав лишь на первых порах содержать их всех под стражей. Впоследствии он сыновей родственников царя повел в оковах в Рим в качестве заложников.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

Дальнейшая судьба мятежников, причинявших и переносивших много зла. ‒ Цезарь овладевает Верхним городом.

 

1. Мятежники бросились теперь в царский дворец, где многие, ввиду его укрепленного положения, держали на хранении свои сокровища, выгнали оттуда римлян, уничтожили всю скопившуюся там чернь, около 8400 человек, и разграбили имущество. Из римлян они двух взяли в плен живыми, одного конного и одного пешего солдата. Последнего они сейчас же убили и поволокли по всему городу, словно желая в лице этого одного человека отмстить всем римлянам; всадник же, обещавший дать им полезный совет для их спасения, был приведен к Симону. Но так как он здесь не знал, что сказать, то и был предан в руки одного предводителя по имени Ардалы для казни. Этот, скрутив ему руки за спину и завязав повязкой глаза, повел его вперед для того, чтобы обезглавить на виду римлян. Но пока иудей извлекал свой меч, пленник поспешно убежал к римлянам. Тит не мог позволить себе лишить его жизни после того, как он спасся от рук неприятеля, но считая бесчестием для римского солдата сдаться живым в плен, он приказал отнять у него оружие и исключить его из войска, что для человека с честью составляет большее наказание, чем смерть.

2. На следующий день римляне выгнали разбойников из Нижнего города и предали огню всю местность до Силоама. Хотя их и тешил вид горящего города, но вместе с тем не мало огорчало их лишение добычи, ибо мятежники все начисто опорожнили и отступили в Верхний город. Несчастье не приводило их к раскаянию; они, напротив, хвастали им, точно они достигли успеха. Глядя на горящий город, они заявляли, что теперь они спокойно и с радостью умрут, ‒ умрут, ничего не оставив врагам, ибо народ погиб, храм сожжен, а город объят пламенем. И теперь, когда дело доходило до крайности, Иосиф не уставал просить их спасти остаток города. Но, сколько он ни говорил об их свирепости и нечестии, сколько ни убеждал их спасти себя, ‒ кроме насмешек ничего не достиг. Так как они, в силу своей клятвы, не могли сдаться римлянам, а оказать сопротивление тоже не были в состоянии, потому что оказались как бы заключенными в тюрьме, то желая убийствами, сделавшимися для них привычным делом, пресечь возможность побегов, они выходили поодиночке на окраину города и, прячась в развалинах, подкарауливали тех, которые хотели переходить к римлянам. Многие, которые, вследствие истощения от голода, не имели сил бежать от преследователей, были ими пойманы, убиты и брошены на съедение собакам. Но всякая другая смерть казалась им сноснее голодной, а потому и бежали они к римлянам, несмотря на то, что не имели никакой надежды на помилование; потому они добровольно давали убивать себя и кровожадным мятежникам. Ни одного свободного места не оставалось в городе, где бы не валялись жертвы голода и разбоя ‒ все было покрыто их трупами.

3. Тираны, с их разбойничьей шайкой, возлагали еще надежды на подземные ходы, где, как думалось им, они останутся не разысканными до окончания войны, а после, когда римляне удалятся, они снова выйдут и убегут. Но это, конечно, была мечта: им не суждено было укрыться от Бога и римлян. В надежде на эти подземные ходы, они сами жгли еще больше, чем римляне. Тех, которые из горевших зданий спасались в мины, они беспощадно убивали и грабили их имущество, а если находили у кого-либо пищу, оскверненную хотя кровью, то и ее похищали и пожирали. Из-за грабежа они даже воевали друг с другом и, если бы не подоспело покорение, то они, кажется мне, в своем остервенении пожирали бы даже трупы.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

 

Цезарь воздвигает насыпи против Верхнего города, по окончании которых он повелевает установить машины и побеждает весь город.

 

1. Так как Верхний город, вследствие своего крутого положения, не мог быть взят без валов, Тит, в 20-й день Лооса[39], разделил войско по шанцевым работам. Тяжела была доставка леса, ибо для постройки прежних укреплений, как выше было сказано, вся окрестность города, на сто стадий кругом, была совершенно обнажена. Все четыре легиона воздвигали свои сооружения на западной стороне города, против царского дворца, между тем как вспомогательные отряды и остальная масса войска работала вблизи Ксиста, моста и той башни, которую Симон построил как опорный пункт в борьбе с Иоанном и назвал своим именем.

2. В эти дни вожди идумеян тайно собрались вместе и совещались относительно перехода к римлянам; они послали из своей среды пять человек к Титу, с просьбой о помиловании. Тит подумал, что после ухода идумеян, составлявших большую военную силу, тираны тоже сделаются уступчивее, и потому, после долгого колебания, обещал им действительно помилование и отпустил послов обратно. Но Симон проведал про их приготовления к отступлению и немедленно казнил всех пять человек, бывших у Тита; предводителей же, в том числе и знатнейших из них, Якова сына Сосы, бросил в темницу, а простую идумейскую толпу, лишившуюся своих вожаков и оставшуюся беспомощной, приказал охранять и, кроме того, усилил еще охрану на стене. Тем не менее стражи не были в силах остановить побеги: сколько ни убивали, а все-таки беглецов было еще больше. Римляне принимали всех, так как Тит, по кротости своей, оставлял без исполнения свои прежние угрозы, а солдаты, из пресыщения и надежды на прибыль, удерживались от убийств. Ибо только одиноких людей римляне пропускали мимо, всю же остальную массу они продавали с женами и детьми за бесценок как вследствие многочисленности рабов, так и незначительного числа покупателей. И хотя Тит приказал объявить, чтоб никто не переходил сам один, а брал бы ась собою свои семейства, тем не менее он принимал и явившихся по одиночке. При этом он все-таки учредил суд, который выделяло из перебежчиков людей, достойных наказания; несметное же множество было продано в рабство. Из числа простых жителей было помиловано и отпущено на свободу, куда кому угодно было, свыше 40 000.

3. В те же дни явился также один из священников, Иошуа, сын Тебута, после того, как Тит клятвенно обещал ему пощаду, под условием выдачи некоторых священных драгоценностей, и принес с храмовой стены два светильника, совершенно схожих с стоявшими в храме, столы, кувшины и чаши ‒ все из чистого, массивного золота; вместе с тем, он передал завесы и облачения первосвященника с камнями (V, 6, 7) и много другой утвари, употреблявшейся при богослужении. И казнохранитель храма, по имени Пинхас, схваченный тогда же, представил облачения и пояса священников, массу пурпура и шарлаха, хранившегося в запасе на случай надобности исправления завесы, кроме того, много корицы, кассии[40] и других благовонных веществ, из которых каждый день составлялась смесь для воскурения Богу. Еще много других драгоценностей и не мало священных украшений он выдал, благодаря чему он получил одинаковые льготы с другими перебежчиками, несмотря на то, что был взят в плен с оружием в руках[41].

4. Наконец, после восемнадцатидневной работы, в седьмой день месяца Гарпея[42], валы были окончены и машины на них установлены. Многие из мятежников считали уже город потерянным и, оставив стены, отступили в Акру, другие побрели в подземные ходы, значительное же число, выстроившись в ряд, старалось воспрепятствовать установке машин. Но и над ними римляне вскоре восторжествовали, не только благодаря своей силе и большой численности, но главным образом потому, что они со свежими, бодрыми силами боролись с приунывшими и изнемогшими. Когда часть стены была разрушена и некоторые башни поддались ударам таранов, защитники сейчас же разбежались, да и самих тиранов охватил страх, далеко не соответствовавший опасности. Ибо прежде чем враги взлезли на стену, они уже оторопели и были готовы бежать. Тогда можно было видеть этих горделивых людей, некогда кичившихся своими злодеяниями, смиренно дрожащими и до того изменившимися, что при всех своих тяжких грехах, они все-таки возбуждали жалость. Им хотелось сделать вылазку против обводной стены, чтобы, пробившись сквозь стражу, выйти на свободу. Но их верные солдаты разбежались куда попало, а вестовые в то же время, один за другим, доносили: «разрушена западная стена», «римляне уже вторглись», «вот они уже близко, ищут вас»; и, наконец, другие, ослепленные страхом, утверждали даже, что видят уже своими глазами врагов на башнях. Тогда они с блуждающими от страха глазами пали лицом на землю, вопили над своим безумием и не могли тронуться с места, точно сухожилия были у них перерезаны. Тогда явственно можно было видеть, как преследовал гнев Божий этих нечестивцев и как велико было счастье римлян: тираны сами лишили себя надежнейшей твердыни и покинули башни, где никакая сила не могла бы их победить, за исключением разве голода; а римляне, так много трудившиеся над менее сильными стенами, овладели укреплениями, не боявшимися никаких орудий, по одному только счастью. Ибо три башни, которые мы выше описали (V, 4, 3), устояли бы против всяких машин.

5. После того, как они покинули эти башни, или, вернее говоря, когда Бог их изгнал оттуда, они бежали в долину, ниже Силоама и, опомнившись немного, устремились к устроенному там укреплению. Но от страха и несчастья исчезла их прежняя отвага: они были отброшены тамошними стражами, рассеялись и скрылись в подземные ходы. Между тем римляне заняли стены, водрузили свои знамена на башнях и при ликую­щих рукоплесканиях запели победную песню. Конец войны оказался для них гораздо легче, чем можно было ожидать по ее началу. Им самим казалось невероятным, что последней стеной овладели они без кровопролития, и они сами недоумевали, что не нашли здесь ожидаемого противника. Тогда они устремились с обнаженными мечами по улицам, убивая беспощадно все попадавшееся им на пути, и сжигая дома вместе с бежавшими туда людьми. Они грабили много; но часто, вторгаясь в дома за добычей, они находили там целые семейства мертвецов и крыши, полные умерших от голода, и так были устрашены этим видом, что выхо­дили оттуда с пустыми руками. Однако, искреннее сожаление, которое они питали к погибшим, не простиралось на живых: всех, попадавшихся им в руки, они умерщвляли, запруживая трупами узкие улицы и так наводняя город кровью, что иные загоревшиеся дома были потушены этою кровью. С наступлением вечера резня прекратилась, огонь же продолжал свирепствовать и ночью. В восьмой день месяца Гарпея[43] солнце взошло над дымившимися развалинами Иерусалима. За время осады город перенес столько тяжких бед, что если бы он от начала своего основания вкушал столько же счастья, то был бы поистине достоин зависти. Но ничем он не заслужил столько несчастья, как тем лишь, что воспитал такое поколение, которое его ниспровергло.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

 

Распоряжения Цезаря по вступлении его в город. ‒ Число взятых в плен и погибших. ‒ О бежавших в подземелья, в числе которых были и тираны Симон и Иоанн.

 

1. Когда Тит вступил в город[44], он дивился его могучим укреплениям, в особенности же тем трем башням, которые тираны в своем безумии покинули. Рассматривая вышину массивного сооружения, чудо­вищную величину каждого камня и тщательность сочленения их, он воскликнул: «мы боролись покровительствуемые Богом; только Он мог оттолкнуть иудеев от таких крепостей, ибо что значили бы человеческие руки или машины против таких башен?» В этом роде он еще долго беседовал со своими друзьями. Пленников, брошенных тиранами в крепости, он выпустил на свободу; остальную часть города он разрушил, стены срыл, но те башни он оставил нетронутыми, в память покровительствовавшего ему счастья, которое предало в его руки и непобедимое.

2. Так как солдаты устали уже от резни, а между тем появлялись еще огромные массы иудеев, то Тит отдал приказ убивать только вооруженных и сопротивляющихся, всех же других брать в плен живыми. Но вопреки приказу, солдаты убивали еще стариков и слабых; только молодых, крепких и способных к труду они загнали на храмовую гору и заперли их в женском притворе. Надсмотрщиком над ними Тит назначил своего вольноотпущенника, а другу своему Фронтону он поручил решить участь каждого из них по заслугам. Последний (Фронтон) казнил мятежников и разбойников, выдававших друг друга, и выделил самых высоких и красивейших юношей для триумфа (VII, 5, 5). Из оставшейся массы Тит отправил тех, которые были старше семнадцати лет, в египетские рудники, а большую часть раздарил провинциям[45], где они нашли свою смерть в театрах, кто от меча, кто от хищных зверей (VII, 2, 1, 3, 1); не достигшие же семнадцатилетнего возраста были проданы. В те дни, когда Фронтон решал участь пленников, 11 000 умерло от голода: одни вследствие того, что стражники из ненависти не давали им есть, а другие потому, что сами отказывались от предложенной им пищи. Независимо от этого, прямо не хватало хлеба для такой массы людей.

3. Число всех плененных, за время войны, простиралась до девяносто семи тысяч, а павших во время осады было миллион сто тысяч. Большинство их было родом не из Иерусалима; ибо со всей страны стекался народ в столицу к празднику опресноков и здесь был неожиданно застигнут войной, так что густота населения породила прежде чуму, а скоро после нее ‒ голод. А что город мог вмещать такую массу людей, явствует из переписи при Цестии. Последний, чтобы показать Нерону, считавшему иудейский народ совсем малозначущим, как велика степень процветания города, поручил первосвященнику по возможности привести в известность численность населения. Так как тогда наступал праздник Пасхи, когда от 9 до 11 часа приносят жертвы, а вокруг каждой жертвы собирается общество из девяти человек по меньшей мере, но часто и из двадцати (ибо одному нельзя поедать эту жертву), так сосчитали жертвы, и их оказалось 256500. Если положим на каждую жертву только по десяти участников, то получим 2700000[46] ‒ и то исключительно чистых и освященных, ибо прокаженные, одержимые семятечением, женщины, находившиеся в периоде месячного очищения, и вообще нечистые не допускались к участию в этой жертве, равно как и являвшиеся для поклонения не иудеи.

4. Большая часть этой массы людей прибыла извне; сама, следовательно, судьба устроила таким образом, что весь народ очутился запертым, как в темнице, и неприятельское войско оцепило город, битком набитый людьми. Размеры гибели людей превысили все, что можно было ожидать от человеческой и Божеской руки. Из тех, которые и теперь еще появлялись, римляне одних убивали, а других брали в плен. Они разыскивали скрывавшихся в подземельях и, раскапывая землю, убивали всех там находившихся. В этих же минах найдено было свыше 2000 мертвых, из которых одни сами себя убили, иные ‒ друг друга, а большая часть погибла от голода. При вторжении в эти подземелья на солдат повеяло страшным трупным запахом, так что многие, как пораженные, отскочили назад; другие же, которых жадность к наживе влекла вперед, топтали кучи мертвых. И действительно в этих пещерах находили массу драгоценностей, а корысть оправдывала всякие средства к их добыванию. Из подземелий были извлечены, наконец, пленники, брошенные туда тиранами, которые и в самые последние минуты упорствовали в своих жестокостях. Но и им обоим Бог воздал по заслугам. Иоанн, который вместе со своими братьями терпел голод в подземелье, попросил, наконец, у римлян так часто отвергнутой им милости; Симон же сдался после того, как вынес еще упорную борьбу, которая будет описана ниже. Симон был предназначен для триумфальное жертвы (VII, 5, 9), а Иоанн ‒ к пожиз­ненному заключению. Римляне, наконец, предали огню и отдаленнейшие части города и срыли стены до основания.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

 

Город, пять раз прежде завоеванный, теперь во второй раз подвергся разрушению. ‒ Краткая его история.

 

Таким образом на втором году царствования Веспасиана, в 8 день месяца Гарпея, Иерусалим был завоеван. Пять раз он был прежде покорен, причем один раз также разрушен. Раз он был взят царем египетским Асохеем[47], затем Антиохом, после Помпеем, а за ним Созием сообща с Иродом[48]. Во всех этих случаях город был каждый раз пощажен; но еще до них он был завоеван вавилонским царем и им же разрушен спустя 1468 лет 6 месяцев после его основания. Первый основатель города был ханаанский владетель, имя которого на туземном языке означает «Праведный царь», каким он был и на самом деле. Поэтому он был первым жрецом Бога, Которому основал святилище, причем город, называвшийся прежде Солима, переименован был им же в Иерусалим[49]. Позже иудейский царь Давид изгнал хананеев из города и населил его своими соплеменниками. 477 лет 6 месяцев после него город был разрушен вавилонянами. От царя Давида, первого иудейского царя в Иерусалиме, до разрушения, произведенного Титом, прошло 1179 лет, а от первоначального основания до последнего завоевания 2177 лет. Ни древность города, ни неимоверное богатство его, ни распространенная по всей земле известность народа, ни великая слава совершавшегося в нем богослужения не могли спасти его от падения. Таков был конец иерусалимской осады.

Конец шестой книги.

 

Примечания

[20] 8-го аба (август).

[21] 8-го аба (август).

[22] 9-го аба (август).

[23] Рассказ Иосифа о намерении Тита пощадить храм может показаться подозрительным, если иметь в виду слишком уже явное, сквозящее по всей книге старание автора идеализировать по мере возможности победителя иудеев. Но историческая верность его еще больше подвергается сомнению ввиду другого свидетельства, сообщающего как раз противоположное и прямо приписывающего Титу решение сжечь храм. Такое свидетельство мы имеем в хронике Сульпиция Севера, автора V века, рассказывающего (Chron., II, 30) следующее: «Говорят, что Тит созвал военный совет и спрашивал, должно ли разрушить такое здание, как храм. Некоторые полагали, что не следует уничтожать посвященного Богу здания, превосходящего великолепием все другие человеческие сооружения, что сохранение храма будет свидетельством кротости римлян, а его разрушение опозорит их неизгладимым пятном жестокости. Но другие, и в том числе сам Тит, говорили, что необходимее всего разрушить именно храм, чтобы совершенно искоренить веру иудеев и христиан; потому что эти два вида веры, хотя враждебны один другому, имеют одно и то же основание: христиане произошли из иудеев, и если истребить корень, то легко погибнет и ствол дерева. По божественному внушению, этим воспламенились все умы, и таким образом храм был разрушен». Известный филолог Яков Бернайс, первый исследовавший хронику Сульпиция Севера, неопровержимо доказал (Ueber die Chronik des Sulpicius Severus, Breslau, 1861; также Gesamm. Abhandlungen том II), что главным источником С. Сев. служил Тацит, у которого, по его мнению, заимствовано также это известие (historiae Тацита за это время не сохранились), заслуживающее, поэтому, предпочтения перед рассказом Иосифа. К этому предположению присоединяется большинство ученых, как: Штанге (De Tite imperatorisvita, ч, I, стр. 39 след.), Шиллер (Geschichte der römischen Kaiserzeit, ч. I, стр. 399), Моммсен (Römische Geschichte, ч. V, стр. 539) и др. Известие С. Сев., подтверждающееся поэтом Валерием Флакком, прославляющим Тита за то, что он бросил пылающую головню в храм (Argonautica, l, 13) и хроникой жившего в V веке пресвитера Оросия (VII, 9), в действительности кажется более вероятным, так как римляне главную причину мятежа видели в религиозном культе евреев и для них, поэтому, важно было разрушить важнейший религиозный оплот и, таким образом, уничтожить очаг дальнейших восстаний. Так они также впоследствии закрыли Ониев храм в Леонтополе, и если его не разрушили, то только потому, что он не пользовался всеобщей святостью и, находясь не в еврейском центре, не представлял никакой опасности. Мотив, которым объясняет С. Сев. решение Тита, правда, носит христианскую окраску, но это уже разукрашение, которое, вероятно, позволил себе сам автор. Доводы, выставленные Гретцем против верности рассказа С. Сев. (Geshcichte, т. III, третье изд., стр. 575), мало убедительны. См. С. Thiancourt, Ce que Tacite dit des Juifs в «Revue des Etudes Juives», т. XIX, стр. 66 след.

[24] 10-е Лооса соответствует 10-му Аба. Дата, данная Иосифом здесь для сожжения первого храма, противоречит его же собственному показанию в «Иуд. Др.» (X, 8, 5), по которому катастрофа последовала в первый день пятого месяца т. е. Аба. В точности определить день разрушения первого храма невозможно, так как показания библейские в этом отношении разноречивы. В одном месте (Иерем. 52, 12, 13) днем сожжения назван десятый день пятого месяца, а в другом месте (Вторая книга царств 25, 8, 9) седьмой. Впрочем, в последнем месте возможна описка, так как сирийский перевод вместо «седьмого» гласит «девятый». Талнекрофическое предание относит разрушение обоих храмов к девятому Аба (Таанит, 29а) и в этот день, как известно, установлен пост.

[25] Талнекрофическая легенда (Гиттин 56), гласит, что Тит вторгнулся в Святая Святых в сопровождении непотребной женщины и совершил с ней блудодеяние на свитке торы.

[26] Второй храм был построен Заровавелем при содействии Аггея. Сооружение его началось, правда, при Кире, но вследствие козней самарян и других врагов евреев было приостановлено, а затем возобновлено и доведено до конца лишь в шестой год царствования Дария Гистаспа (Книга Эздры, гл. 3, 5 и 6).

[27] Мория.

[28] Нисан.

[29] Т. е. в 3-м часу утра.

[30] Ср. в. «Пр. Ап.» II. 9.

[31] По нашим часам полночь.

[32] Ияр.

[33] См. II, 14, 1‒2.

[34] Тацит также сообщает о некоторых приведенных Иосифом знамениях, являвшихся будто бы евреям. «В Иерусалиме, говорит он, творились чудеса, которых иудейский народ, преданный суевериям и относящийся враждебно ко всякому религиозному культу, не считал нужным умилостивить обетами и искупительными жертвами. В облаках виднелись войска и блеск оружия; молнии ярко осветили храм; ворота храма сами собою раскрылись и необычайный голос, сильнее всякого человеческого, возвестил о том, что боги удаляются, при этом и слышен был шум чего-то удаляющегося» (Historiae V, 13). В Талмуде также упоминается о некоторых зловещих знамениях, предшествовавших, хотя не непосредственно, разрушению храма (см. Иома 39а).

[35] См. Tacit, historiae V, 13.

[36] Легионы нередко по случаю победы давали полководцам почетный титул императора. Принятие Титом этого титула навлекло на него подозрение, будто бы он желает отложиться от Веспасиана и провозгласить себя властителем Востока (Sueton., Titus 5)

[37] Кроме добровольных пожертвований, стекавшихся в храмовую казну как от евреев, так и от язычников, на нужды храма поступал еще обязательный для евреев всех стран и земель сбор в размере 1/2 сикля в год с каждого вышедшего из двадцатилетнего возраста.

[38] Ср. Предисловие автора, § 2.

[39] 20-го Аба (Августа).

[40] Пряная корка, похожая на корицу, по-еврейски.

[41] Между прочими сокровищами спасены были также священные книги, хранившиеся в храме. Этот священный клад, с соизволения Тита, принял к себе Иосиф Флавий («Жизнь», 75).

[42] 7-го Элула (Сентябрь).

[43] 8-го Элула (сентябрь).

[44] Т. е. в Верхний город.

[45] Некоторое число пленников удалось спасти Иосифу Флавию. Он освободил прежде всего своего брата и пятьдесят друзей; затем он своим заступничеством перед Титом доставил свободу 390 женщинам и детям, принадлежащим к знатному сословию, которые были выпущены на волю без выкупа. В заключение он еще среди распятых пленников узнал трех своих друзей и упросил Тита снять их с крестов и залечить им раны; но спасти удалось только одного, другие же два умерли. («Жизнь», 75).

[46] Следует здесь читать 2565000, или же выше ‒ 270000. Точность сообщаемых здесь Иосифом цифр подлежит большому сомнению. Город с пространством в 33 стадии, как его определяет сам Иосиф, едва ли мог вмещать в себе такую массу людей. С другой же стороны заклание такого огромного числа пасхальных агнцев в сравнительно незначительном по пространству храмовом притворе в течение двух часов оказывается абсолютно невозможным. Выводы которые делает Гретц из этих данных (Geschichte, четвертое издание, т. III, стр. 812 след.), скомбинированных им с сообщением Иосифа на 207 стр. настоящей книги и с известием Талмуда о предпринятой царем Агриппой во время Пасхи народной переписи в Иерусалиме, при более близком рассмотрении оказываются крайне шаткими. См. обстоятельное исследование этого вопроса в книге проф. Д. Хвольсона, Das letzte Passamahl Christi und der Tag seines Todes, стр. 48‒54.

[47] Библейский Шишак (первая книга царств 14, 25), египетский Шешонк.

[48] Ср. I, 18, 2.

[49] Мнение Иосифа, высказанное им также в И. Д. VIII, 3, что Иерусалим был основан финикийским жрецом Мельхседеком, основывается на Быт. 14, 18, где последний назван царем Салима. Тождественность Салима, упоминаемого только еще раз в Псал. 76, 3, с Иерусалимом принимается также многими новейшими учеными. См. Dillmann, die Genesis, шестое издание, стр. 243. Что же касается названия Иерусалима, то время происхождения его неизвестно, но во всяком случае оно уже существовало в XV стол. до Р. Хр., так как встречается в корреспонденции, найденной в Тель-Амарне, в форме Urusalim.

 

http://www.vehi.net/...i/voina/06.html

Ответить