Назад| Оглавление| Вперёд

Мусульманам так и не удалось установить полную власть над Иберийским полуостровом, поскольку вскоре началось европейское контрнаступление, названное Реконкистой. Вестготские дворяне, некоторое время укрывавшиеся в горах Астурии, объединив усилия с коренными жителями, дали оккупантам отпор, и около 722 года – за десять лет до поражения мусульман от армии Карла Мартелла в битве при Пуатье – их ополчение под руководством Пелайо разбило исламский отряд под Ковадонгой. После того как они изгнали арабов из Галисии, расположенной на северо-западной окраине полуострова, граница между христианскими и мусульманскими землями в Испании пролегла по реке Дуэро.

В результате вооруженного сопротивления вновь обрели независимость горячие и неукротимые баски – это племя жило на крайнем западу Испании, а к концу VIII века франки под предводительством Карла Великого освободили Каталонию и в 801 году взяли ее столицу – Барселону. Однако основные территориальные приобретения западного христианства в IX и X веках были связаны с покорением и крещением языческих племен в Северной и Восточной Европе – аваров, венедов, славян. Православная Византийская империя также заметно расширила свое влияние благодаря серии успешных военных опе-раций и грамотной политике. Хотя открытого противостояния православной и католической церквей еще не было, однако между ними уже велась подспудная борьба за обращение в хри-стианство и влияние на языческих монархов. Киевская Русь, а вместе с ней Болгария и Сербия перешли под руку константинопольского патриарха; в то же время Польша и Венгрия, принявшие католичество, стали на сторону папы римского.

Несмотря на активную миссионерскую деятельность в IX веке католических священников Анскара и Рембера, христианство вплоть до X века не могло укорениться в Скандинавии. И все же в конце концов удалось крестить и воинственных викингов, чьи пиратские набеги сильно тревожили соседние христианские государства, особенно кельтов. Первым из скандинавских вождей принял католичество некий Роллон, который в 918 году с группой последователей основал новую христианскую колонию в долине, расположенной в низовьях Сены, на что предварительно заручился согласием французского короля. Видимо, из-за происхождения их стали называть «людьми с севера», или, по-французски, норманнами.

Исламская угроза всегда оставалась главной заботой христианских лидеров, однако их военные усилия в заметной степени ослаблялись взаимными междоусобицами. В правление Меровингов в Галлии разгорелась такая свирепая и кровавая вражда между дворянами, что их стычки «больше напоминали схватки диких зверей», а государство было не в силах утвердить даже элементарный общественный порядок. Чтобы обеспечить безопасность себе и своей семье, человеку ничего не оставалось, как заручиться протекцией одного из могущественных соседей, но за это приходилось расплачиваться ответными ус-лугами – обычно в качестве члена военной дружины участвовать в многочисленных стычках с его врагами. Это был единственный способ отстоять от посягательств собственную землю, что было жизненно важно, учитывая практически полный развал торговли и насквозь продажную систему государственного управления. Называлась такая система личной зависимости «вассалитет»: вассал получал от сеньора (или церковного иерарха) земельное владение, за что должен был нести ряд повинностей. Договор скреплялся торжественной клятвой, а заключивший его приобретал «желанный статус и обязанность честно исполнять свой долг перед сеньором везде, где это понадобится».

Такая феодальная система представляла собой пирамиду, объединяющую все западноевропейское общество. Однако на деле за самый верхний этаж этой пирамиды постоянно велись ожесточенные споры между папами и императорами; их личные отношения имели очень большое значение, так же как отношения между королями и баронами. Наиболее активные связи обычно существовали между великими герцогами, гра-фами и принцами – потомками вассалов государей династии Каролингов, – чьи территориальные владения были достаточно велики и позволяли обеспечить земельными наделами своих вассалов, а значит, сохранить независимость своих государств. В свою очередь, вассалам подчинялись менее знатные и обеспеченные рыцари, чье личное имущество порой состояло из лошади, копья, меча и щита; однако сама принадлежность к армии Каролингов гарантировала этим рыцарям место в социальной элите. Если не на практике, то теоретически выбор вассальной зависимости был делом добровольным; но как бы ни был беден тот или иной рыцарь и сколь низким ни было его происхождение, перед законом он оставался свободным человеком и мог отстаивать свои права в общественном суде.

Некоторые вассалы целиком зависели от своего сеньора, даже в том, что касалось вооружения и обеспечения лошадьми. Другие же, хотя тоже получали определенные наделы в виде дара от своего господина, имели и собственные земельные владения или распоряжались церковной и монастырской собственностью. И хотя такой землевладелец мог проявлять лояльность в отношении господина, чьим «человеком» он являлся, и считал делом чести поддерживать сеньора в междоусобицах, его обязательства не были столь безоговорочными, а зависели от обстоятельств и действующих законов. Например, срок обязательной военной службы не превышал сорока дней. Его вассальный договор мог быть аннулирован, если другая сторона не выполняла своих обязательств; рыцари часто поступали на службу к тем магнатам, которые могли обеспечить их лошадьми или жалованьем. Связь между сеньором и вассалом необязательно передавалась по наследству, хотя подобная тенденция была довольно устойчива; браки между членами семей рыцарей и сеньоров создавали условия для «кумовства», что укрепляло преданность вассалов своим хозяевам.

Всеобщее насилие тоже было отличительной чертой Восточной Римской империи и всего исламского халифата – почти при каждой смене правителя вспыхивала гражданская война. Однако и византийский император, и халиф могли взять в свои руки все рычаги управления достаточно однородными и сплоченными государствами. А вот в Западной Римской империи после Карла Великого единолично никому этого сделать уже не удавалось.

Это обстоятельство имело тяжелые последствия для Ватикана, который в связи с распадом империи Карла Великого и раздорами между его наследниками «остался беззащит-ным в гадючнике итальянских политиков». Последним по-настоящему властным римским папой был Николай I (858- 867 гг.). В течение целого столетия после его смерти «пост» наследника святого Петра являлся своего рода подарком влиятельных римских семейств, например из рода Теофилактов, за верную службу, который делали по своему выбору. В 882 голу папа Иоанн VIII стал первым ватиканским владыкой, погибшим от рук убийц – его забили до смерти в собственных покоях. Стефан VI – одиозная личность – начал с того, что вырыл из могилы полуистлевший труп своего предшественника Формоза I и, обрядив его в папские одежды, посалил на трон, чтобы иметь возможность публично обвинить того в вероломстве и злоупотреблении властью. После окончания обличительной речи святой отец, отлучивший Формоза от церкви, ударом ноги свалил труп бывшего папы с престола. По приговору синода тому отрубили три пальца на правой руке, которыми он при жизни благословлял паству, а тело кинули в Тибр. Вскоре после этого сторонники Формоза, сместив Стефана, бросили его в каземат, где и задушили.

Личное бесправие и безвластие большинства пап этого периода вовсе не значило, что все они были невежественны и некомпетентны в вопросах управления церковью. Иоанн X, лосаженный на трон могучим семейством Теофилактов, сколотил коалицию итальянских государств против сарацин, которые уже 60 лет нападали на исконно римские земли. После трехмесячной осады посланные папой Иоанном войска заняли приморскую базу мусульман в устье реки Гарильяно на юге Италии, откуда те совершали постоянные набеги. Двое других пап (Лев VI и Агапий II), взошедшие на престол при поддержке римского деспота Альбериха II (из того же семейства Теофилактов), проявили себя честными и последовательными реформаторами. Даже Иоанн XI, незаконнорожденный сын Марозии Теофилакт, провел весьма важные реформы в устройстве католической церкви, которые особенно уместно вспомнить в связи с тамплиерами: он взял под прямое покровительство монашескую общину бенедиктинцев из аббатства Клюни в Бургундии.

Клюни основал в 910 году герцог Аквитанский, Гильом Благочестивый, чтобы искупить грехи молодости и заручиться спасением души. Возглавить строительство и обустройство нового монастыря он предложил преподобному Бернону. родом из знатной бургундской семьи, который до того возглавлял аббатство Боме. Вместе с Берноном герцог выбрал для закладки монастыря живописное холмистое место на западном берегу Соны.

Еще за столетие до этого бенедиктинскис монастыри заметно пришли в упадок. Щедрые пожертвования, которые они исправно получали на протяжении многих лет, поставили монастыри в зависимость от прихотей наследников их прежних благодетелей. Теперь уже младшие сыновья знати, по традиции избиравшие духовную карьеру, навязывались религиозным общинам в качестве приоров и аббатов, хотя и не проявляли осо-бого религиозного рвения и не заботились об укреплении монашеских общин. При поддержке феодалов в монастырскую казну жадные руки запускали и местные епископы, которым не хватало средств для вознаграждения своих приспешников.

Чтобы обеспечить в дальнейшем независимые выборы аббата, Гильом Благочестивый добился перехода монастыря Клюни под прямую юрисдикцию папы римского и проведения настоятелем Берноном важных внутренних реформ, направленных на то, чтобы приостановить порочную практику и вернуться к монастырскому уставу, который когда-то разработал Бенедикт Нурсийский. Работа закипела, и монастырь стал быстро крепнуть и разрастаться. Одон, наследник Бернона на посту настоятеля Клюни, обратился с петицией к распутному папе Иоанну XI с просьбой взять под руку римского понтифика еще один монастырь – в Деоле. Новый аббат – происходивший, как и его предшественник, из знат-ного дворянского рода – ввел традицию, согласно которой монахами в Клюни становились люди аристократического происхождения – но неподдельно смиренные; проницательные – но чрезвычайно набожные; образованные – но про стые в общении, всегда приветливые и с чувством юмора.

Благородное происхождение самого Одона позволяло ему легко находить общий язык с церковными иерархами и князьями, а те, в свою очередь, часто обращались к нему за советом и поддержкой. Папа Лев VII пригласил Одона в Рим, где тот сумел не только примирить враждовавших Альбериха II и итальянского короля Гуго, но и стать инициатором изменений уклада всех католических монастырей в Риме и папских владениях, среди них в первом аббатстве Бенедикта Нурсийского. В дальнейшем аббатством Клюни управляли такие одаренные, праведные и к тому же отличавшиеся завидным долголетием настоятели, как Эймар, Майоль, Одилон, Гюг, Понс и Петр Достопочтенный, чье суммарное правление составило 211 лет! Как и Одон, они неизменно были приближенными и советниками императоров, королей, герцогов и римских пап. А в 972 году преподобный аббат Майоль Клюнийский, проезжая через Альпы, был захвачен в плен сарацинами, совершавшими оче-редной бандитский набег со своей территории в прованском Фраксентуме. Позднее его выкупили, однако это скандальное происшествие привело к тому, что вскоре и последние мусульмане были изгнаны из Франции.

В течение столетия после основания монастыря критерием влияния Клюни является тот факт, что из шести римских пап, бывших монахами в 1073-1119 годах, трое – из Клюни; однако из болота коррупции римских пап вырвали не реформаторские устремления клюнийских бенедиктинцев, а вторжение германских императоров. После смерти Карла Великого возобладали германские племенные традиции, согласно которым наследие монарха – ранее единая Римская империя – делилось между его сыновьями. В результате империя была поделена на три части: Францию – на западе, Германию – на востоке и на длинную полоску земли между ними – от Фландрии до Рима, названную Лотарингией (по имени Лотаря, одного из трех законных наследников).

Столетие после смерти Карла Великого Европа переживала крайний упадок порядка и цивилизации, но это продол-жалось лишь до тех пор, пока к власти в Германии не пришла саксонская знать, а папа Лев III не выдвинул идею о возрождении Римской империи в новом варианте – в нее вошли Германия и Северная и Средняя Италия (с Римом) – под властью германского владыки. Эта «Священная Римская империя» стала грандиозным детищем герцога саксонского Оттона I, или Оттона Великого, который сначала покорил венгров, а в 951 году, перейдя через Альпы, заявил свои права на Италию. После коронации, свершившейся в Павии, итальянский монарх приблизился к врагам Рима. Пообещав уважагь права и свободы римских граждан и защищагь Ваги-канский престол, Отгон взошел на алгарь церкви Свягого Иоанна Злагоусга Латеранского вместе с новоиспеченной королевой Адельгейдой – и молодой, весьма развращенный папа Иоанн XII провозгласил его имперагором.

Возрождение Римской империи было не просто важным политическим событием или значительным историческим эпизодом. В этог момент Западная Европа подошла к осознанию своего культурно-религиозного единства, которого не было ни до, ни после. И хотя по-прежнему каждый отдельный человек подчинялся своему хозяину-феодалу, однако эго уже был не просто англичанин, француз или немец, а хрисгианин, чью вселенскую веру защищала не только церковь, но и государсгво. Первой заповедью хрисгиансгва была любовь – любовь даже к тем, кто раньше вызывал подозрение, предубеждение и неприятие по причине расовых и национальных различий. Именно такие отношения формировало новое религиозное мировоззрение среди единоверцев, населявших Священную империю, в которой термины «христианин» и «римлянин» стали равнозначными. В ее пределах не могло быть сугубо национальных церквей, поскольку не было границ между населявшими ее народами: если человек, живший в Средние века и стоявший вне политики, проникался идеей христианской общности, то вполне мог сказать, что живет в государстве-вселенной.

К сожалению, реальное сотрудничество папы с имперагором, ог когорого зависела прочность единой системы правления, было весьма неустойчиво: хотя клюнийские реформаторы прилагали усилия для укрепления церковного авторитета, их намерение высвободить духовенство из-под пресса светской власти наталкивалось на упорное сопротивление императоров. Осложнял ситуацию и тот факт, что римские понтифики одновременно осуществляли светское правление над Папской областъю, крепко держась за это право. Юридическим основанием их притязаний на владение довольно большой территорией в Центральной Италии считался «Константинов дар»: благодарный папе Сильвестру I, излечившему его от проказы, император передал Рим и ближайшие к нему земли преемникам святого Петра на Ватиканском троне. На самом деле этот поддельный документ всплыл в середине VIII века, когда франкский король Пипин Короткий (отец Карла Великого), спасший папу Стефана II от нашествия ломбардцев, подтвердил «Константинов дар» собственной дарственной. Вопреки сомнительной легитимности подобного указа под давлением победителей статус Папской области во главе с католическим иерархом был утвержден. Однако это вызвало резкий протест византийских императоров, которые, как мы уже знаем, к тому времени освободили в Италии от варваров крупные территории, управление которыми осуществлялось ими из Равенны. В свою очередь, их права оспаривались западноевропейскими императорами, считавшими себя законными наследниками цезарей и, соответственно, претендовавшими на все земли, когда-то входившие в состав Римской империи.

На фоне непрекращающихся распрей между восточными и западными императорами политика римских пап всегда базировалась на поддержании неустойчивого равновесия противоборствующих сил, что максимально обеспечивало их собственные интересы.

Однако суверенитет Папской области был не единственным источником конфликтов между римскими папами и германскими императорами. Еще больше проблем было связано с правлением крупных землевладельцев-феодалов, которые в своих владениях присваивали себе право назначения на церковные должности. Теоретически аббат избирался монашеской общиной, а епископ – представителями духовенства своего прихода; но, как мы видели на примере Мартина Турского, его собственные выборы нередко опротестовывались. Проблема заключалась не только в религиозно-духовных качествах кандидата, но – что более важно – в его политической лояльности и ориентации. На заре христианства в Римской империи епископы нередко преследовались. Постепенно, благодаря щедрым земельным пожертвованиям, некоторые из них превратились в крупных землевладельцев с целой армией вооруженных вассалов под своей командой. Особенно много таких мощных княжеств под управлением католических епископов было в Германии – со столицами в Кельне, Мюнстере, Майнце, Вюрцбурге и Зальцбурге. Неудивительно, что преданность этих обладателей епископского посоха имела большое значение дл; императоров «Священной Римской империи» и для немецких магнатов вообще; но, чтобы на законных основаниях размахивать таким посохом, епископ сначала должен был получить из рук папы римского белую мантию с крестами, которую полагалось носить на плечах…

Растущие расхождения между папами и императорами переросли в открытое столкновение во время пребывания на Ватиканском троне Гильдебранда – выходца из скромной тосканской семьи, который до единогласного его избрания в 1073 году был главным советником у четырех своих предшественников и отличался большой независимостью суждений. При избрании новый верховный понтифик получил имя Григорий – в память Григория Великого. Как и его прославленный предшественник, Григорий VII был исключительно образованной личностью и обладал огромным опытом управления церковными делами. Он энергично проводил в жизнь кардинальные реформы, включая запреты на симонию (продажу и куплю церковных должностей), браки католических священников и рукоположение епископов светскими властями. Именно последний указ явился яблоком раздора между Григорием и императором Генрихом IV. Император даже собрал специальный синод, на котором призвал германских епископов сместить Григория с папского трона. В ответ на фактическое объявление войны Григорий отлучил Генриха и его сообщников от церкви и, основываясь на своем праве короновать и низлагать, лишил его престола: «полученной от Бога властью освобождаю христиан от клятвы верности, которую они дали или дадут . … и запрещаю всем служить ему как королю».

Столь решительное отлучение от трона и церкви заставило императора добиваться встречи с Григорием, которая наконец состоялась в феврале 1077 года в замке Каносса на севере Италии, где Генрих, испрашивая прощение и выражая раскаяние, три дня простоял босиком на снегу у входа в замок. Однако унизительное «стояние в Каноссе» не погасило этот конфликт – частично из-за бескомпромиссности Григория, которая отчетливо проявлялась на протяжении этого периода его правления. В 1084 году войска Генриха IV в очередной раз захватили Рим, и папа спасся только чудом – благодаря помощи, неожиданно пришедшей с юга, из Норманнского королевства на Сицилии.

«Создание норманнами Неаполитанско-сицилийского королевства, – писал Гиббон, – является весьма примечательным событием, последствия которого сказались не только на дальнейшей истории Италии, но и Восточной империи». Всего через два поколения после того, как викинги во главе с Роллоном обосновались в Северной Франции, франкоговорящие христиане-норманны превратились в мощную европейскую силу. А в 1066 году Вильгельм, прапраправнук Роллона, разгромил войска английского короля Гарольда в битве при Гастингсе, утвердив свои права на английский престол.

В отличие от покорения Англии вторжение норманнов в Южную Италию было личной инициативой, зародившейся в церкви Михаила Архангела, расположенной в Монте-Каргано (провинция Апулия), на «шпоре» итальянского «сапога». Именно здесь в начале XI века группа паломников из Нормандии встретилась с греком, изгнанным из соседнего города Бари, захваченного византийскими войсками. История этого изгоя «тронула сердца» норманнов, и, вернувшись на родину, они собрали целую армию головорезов, которые под видом обычных пилигримов пересекли Альпы и оказались в Италии. И хотя первый штурм Бари оказался безуспешным, отряд норманнских наемников превратился в грозную силу, которая пользовалась большим спросом у соперничающих сторон на Апеннинском полуострове. Благодаря храбрости, энергии, жестокости и отличным воинским навыкам они одерживали одну победу за другой, несмотря на огромное численное превосходство противников: над ломбардскими войсками – под Неаполем, Салерно и Беневенто – и нал регулярной византийской армией.

Суровым и закаленным северянам эти плодородные земли, находившиеся во власти «изнеженных тиранов», представлялись весьма заманчивой добычей. И всего за несколько десятилетий норманны утвердили свое господство над Южной Италией, за исключением отдельных прибрежных поселений, оставшихся в руках Византии. Выступая на первых порах в качестве союзников византийского императора по изгнанию мусульман из Сицилии (эти попытки без особого успеха продолжались более двух столетий), норманны в конце концов решили эту проблему самостоятельно. Возглавлял эту борьбу многочисленный, но незнатный норманнский род Хойтевиллов. В 1060 году их вождь Роджер Гвискар захватил прибрежные сицилийские города Реджо и Мессину, а через тридцать лет непрерывных войн с мусульманами норманны заняли весь остров. К тому времени его брат Роберт овладел крупными прибрежными городами в материковой Италии – Бари и Салерно.

Вначале известие о возникновении новых нбрманнских государств на юге Италии сильно встревожило римских первосвященников, и в 1053 году папа Лев IX даже выступил против них со своей армией, которая, однако, была разгромлена в сражении при Чивитате. Сам Лев попал в плен, но норманны обращалась с ним весьма уважительно, поскольку именно от него зависело их законное утверждение на престоле и желанная коронация. Сообразив, что новые монархи могут помочь ему в борьбе с неукротимыми германскими императорами, римские понтифики изменили свою политическую линию. Папа Николай II – по совету уже известного нам Шльдебранда, будущего папы Григория VII, – благословил два новых норманнских королевства – Апулии и Сицилии – в обмен на признание его сюзеренитета (верховенства) и обязательство оказывать военную поддержку Ватикану. И опять по совету Гильдебранда папа Александр II вручил норманнским и французским рыцарям, сражавшимся с мусульманами за Сицилию, специальные штандарты и ин-дульгенции с отпущением всех грехов. Эта расчетливая политика принесла свои плоды, когда норманны во главе с Робертом Гвискаром вырвали Гильдебранда из рук его жестокого врага, германского императора Генриха IV. Однако сами норманны вызывали у римского населения столь сильное неприятие, что папа был вынужден покинуть Рим и перебраться сначала в Монте-Кассино, а затем в Салерно, где и скончался. В предсмертной записке он утверждал, что предпочел закончить свои дни в изгнании лишь по причине «безмерной любви к справедливости и ненависти к беззаконию».

Провозглашенный Григорием VII приоритет папской власти не только над духовенством, но и светскими правителями укрепил среди западноевропейских католиков чувство ответственности за судьбы всего христианства. Одной из его самых желанных, но неосуществленных идей была организация военного похода против мусульман под эгидой Ватикана. Угольки исламской угрозы продолжали тлеть у самых границ Рима, и папы не могли равнодушно смотреть, как Византия борется с мусульманами на «восточном фронте». Помимо прочего, в основе этой идеи лежало извечное соперничество Рима с византийской Грецией. И дело было даже не в том, что византийские императоры подчас намеренно попустительствовали врагам, которые досаждали католикам; сами папы часто действовали с неменьшим вероломством. Но греков считали предателями христианства, погрязшими в разврате и духовном разложении, охватившем весь восточный мир. Византийские императоры использовали евнухов не только как охранников своих жен, но и как важных государственных и церковных служащих – для них были закрыты лишь четыре области управления, – поэтому многие честолюбивые родители с готовностью кастрировали своих юных сыновей как само собой разумеющееся. Итальянский епископ Лиупранд Кремонский, которого император Оттон I направил с дипломатической миссией в Константинополь, писал, что это «город, заполненный ложью, вероломством, мошенничеством и жадностью, пропитанный алчностью и тщеславием». Однако в любых суждениях по поводу столицы Ви- зантии, исходящих от западноевропейцев, несомненно, всегда можно обнаружить явное чувство досады по поводу византийского высокомерия и самодовольства, а кроме того – зависти к метрополии, которая намного превосходила Рим по размерам и роскоши, которую еще никогда не грабили варварские орды и которая, несмотря на довольно суровую политику властей, представляла собой глубоко религиозное общество, где высоко ценились интеллектуальные способности, а необразованность среди представителей как среднего, так и высшего сословий всячески порицалась.

Иными словами, Византийская империя, несмотря на постоянное влияние восточной культуры, сохранила намного больше могущества, присущего единой Римской империи ан-тичных времен, чем ее западная часть. Там сохранилась система платной гражданской службы и дисциплинированная профессиональная армия. В отличие от западноевропейских войск, состоящих из разрозненных и часто неуправляемых индивидуумов, собираемых от случая к случаю и на ограниченный период, регулярные вооруженные силы Византии были обучены выполнению сложных маневров по команде опытных полководцев, искушенных в военной тактике и стратегии. Самое процветающее в мире государство к тому моменту имело и самую сильную армию.

Глубокая пропасть, образовавшаяся между западной и восточной ветвями христианства по вопросу, кому из патриарших престолов принадлежит заслуженное первенство и религиозный вассалитет недавно обращенных народов, таких как болгары, остается до сего дня. Помимо этого, накопилось много принципиальных разногласий по конкретному толкованию христианского вероучения – и не только по вопросу о знаменитой филиокве, в сути которой, пожалуй, разбирались лишь наиболее эрудированные богословы, но, что более важно с практической точки зрения, относительно почитания изображений Христа и святых. В VIII веке восточные императоры неожиданно приняли позицию мусульман, согласно которой поклонение иконам сродни идолопоклонству и посему должно быть запрещено. Вспыхнувшие в результате разногласия на целое столетие погрузили Византию в иконоборческую лихорадку, сопряженную с жестоким насилием и взаимными обвинениями двух христианских церквей в ереси. Римские папы жестко осудили восточных иконоборцев; если бы тем удалось добиться своего, то в самом зародыше было бы уничтожено изобразительное искусство – одно из самых ярких проявлений западной цивилизации – и не было бы ни Фра Анжелико, ни Рафаэля, ни Леонардо да Винчи. Новый конфликт резко обострил и без того напряженные отношения между двумя церквами. Критической точкой стал 1054 год, когда католический и православный патриархи, обменявшись проклятиями, отлучили друг руга от церкви.

Однако практически с самого начала военно-политического противоборства Византии с исламом у латинян не было сомннений, что они должны поддержать братьев-христиан на Востоке. В результате первой волны мусульманских завоеваний граница между Византийской империей и Абассидским халифатом со столицей в Багдаде пролегла по Таврским горам – севернее Антиохии, в южной оконечности Малой Азии. В начале X века имперские войска под командованием двух армянских полководцев начали кампанию по изгнанию арабов с захваченных территорий. В результате ими были освобождены Кипр и Северная Сирия, включая город Алеппо. Хотя Иерусалим по-прежнему оставался в руках египетских халифов из рода Фатимидов, византийцам удалось вернуть себе значительно более крупный город, Антиохию – резиденцию православного патриарха. К 1025 году Византийская империя простиралась от Мессинского пролива и северной Адриатики на западе до реки Дунай и Крымского полуострова на севере и городов Мелитина и Эдесса за рекой Евфрат – на востоке.

Однако достигнутое Константинополем военное превосходство не было достаточно подкреплено изнутри. Резкий рост земельных владений крупных имперских магнатов со-провождался одновременным обнищанием класса мелких землевладельцев в провинции Анатолия (современная Турция), которая издревле поставляла воинов для византийской армии, и неизбежным увеличением доли наемников. Тем временем с Востока на империю накатилась вторая мощная волна исламской экспансии в лице турок-сельджуков.

Долгое время кочевое племя сельджуков промышляло грабежами и разбоями в центральноазиатских степях, а в X веке они оккупировали территорию Багдадского халифата и приняли ислам, провозгласив себя вождями мусульман-суннитов. Последовавшая за этим новая эмиграция родственных племен из Туркмении, чьи интересы удачно смешались с религиозным фанатизмом и любовью арабов к грабежам, еще больше обострила хищнические инстинкты мусульман, которые снова направили свои взоры на восточные окраины Византии.

В 1071 году войско сельджукского султана Алп-Арслана (Храброго Льва) около озера Ван столкнулось при Манцикерте с огромной византийской армией под началом императора Романа IV Диогена, состоявшей преимущественно из наемников. Несмотря на численное превосходство, византийцы потерпели поражение, а сам император был взят турками в плен. После этого уже ничто не могло остановить вторжение, сельджуков в Малую Азию, ив 1081 году они захватили Никею, находившуюся всего в 150 километрах от Константинополя, и сделали ее столицей новой провинции, которую глумливо назвали Римским султанатом.

Силы Византии были ослаблены, поскольку приходилось воевать сразу на два фронта. В том же году, когда состоялась битва при Манцикерте, город Бари, их последний оплот в Италии, пал под ударами норманнов из Сицилии. После победы сицилийский король перебрался с войском на другой берег Адриатического моря, захватил византийский порт Дуррес, собираясь двинуться на Фессалоники (Северная Греция). У византийцев уже не оставалось сил, чтобы его остановить. Их головной болью оставалась Малая Азия, удерживаемая турками-сельджуками, на это постоянно отвлекалась половина их сил. Некогда огромная и могучая, Восточная Римская империя сжалась до размеров маленькой Греции, оказавшись под угрозой полного уничтожения. И в этот критический момент византийцам пришла в голову удачная мысль – посадить на трон своего талантливого полководца Алексея Комнина. Им помогло само провидение – как раз в это время скончались предводитель норманнов Роберт Гвискар и султан Алп-Арслан. И все-таки империи по-прежнему угрожала опасность, и Алексей обратился за помощью к братьям-христианам на Западе.

Первым, с кем он вступил в контакт, был граф Роберт Фландрский, который в 1085 году направил в Константинополь небольшой отряд рыцарей. Вероятно, именно Роберт и подсказал Алексею, что в Западной Европе теперь власть фактически сосредоточилась в руках папы римского, а не императора. И весной 1095 года на церковный Собор в Пьяченце (Северная Италия) прибыла представительная делегация из Византии.

Председательствовавший на Соборе папа Урбан II до вступления на трон носил имя Одон Лажерийский и происходил из рода мелкопоместных бургундских дворян, живших в городке Шатильон-на-Марне. Таким образом, он рос и воспитывался в тех же местах, что и главные идеологи клюнийских реформ, а потому достаточно глубоко проникся их взглядами. Обучался богословию он в кафедральном училище города Реймса, у преподобного Бруно, который в 1084 году основал монастырь неподалеку от Гренобля в альпийском местечке Шартре (лат. Саrtasia; отсюда и произошло звание ордена картезианцев). Там же в Реймсе Одон Лажерийский был рукоположен в священники и дошел по служебной лестнице до настоятеля собора, но в 1070 году неожиданно покинул этот пост, постригся в монахи и стал служить в Клюнийском аббатстве. Некоторое время он служил приором под началом аббата Гуго, но был отозван в Рим, где Гильдебранд, будущий папа Григорий VII, назначил его кардиналом-епископом Остии. В 1088 году его избрали папой под именем Урбана II.

Будучи весьма учтивым, доброжелательным и прекрасно воспитанным человеком, он снискал не меньшее уважение, чем его предшественник Григорий VII, но в тех сложных политических обстоятельствах проявил намного больше изобретательности в укреплении папского авторитета. Очередной шаг к примирению с Византией он сделал в 1089 году на Соборе в Мельфи, где провозгласил запрет на отлучение императора Алексея от церкви, за что был вознагражден аналогичными ответными действиями Константинополя. Достижение этого соглашение подвигло Алексея на то, чтобы обратиться к латинской церкви за прямой помощью. Направленный им посол выступил нз Соборе в Пьяченце, где католические иерархи внимательно выслушали его яркие описания страданий и притеснений их восточных братьев-христиан. По завершении Собора епископы разъехались по своим приходам с твердым осознанием смертельной угрозы со стороны «неверных», а сам Урбан отправился во Францию – теперь он отчетливо понимал свою огромную ответственность как наместника святого Петра за судьбу всей христианской церкви.

Переправившись через Альпы, Урбан II вначале посетил Валанс на реке Рона, затем город Ле-Пюи, где встретился с другим известным прелатом – епископом Адемаром Монтейльским. Адемар, за несколько лет до этой встречи побывавший в качестве богомольца в Иерусалиме, поделился своими впечатлениями. После Ле-Пюи папа Урбан призвал всех католических епископов прибыть на церковный Собор в Клермоне в ноябре того же года. Затем он побывал на юге Франции, в Нарбонне, расположенном всего в полутора сотнях километров от Пиренейских гор, по другую сторону которых находились мусульманские владения. Провансом в то время правил опытный борец с испанскими сарацинами Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузский и маркиз Прованский. Далее Урбан проехал вдоль средиземноморского побережья до города Сен-Жиль, расположенного в дельте Роны, потом вдоль реки на север, а в октябре добрался до Лиона. Оттуда он направился в Клюни, где когда-то сам был приором и где освятил алтарь главного собора, который долгие годы оставался крупнейшим в Западной Европе. Из Клюни он продолжил свой путь на север, в Совиньи, чтобы поклониться могиле аббата Майоля, который в прошлом веке был похищен сарацинами при пересечении Альп, а потом отказался от папской тиары, заслужив славу самого набожного настоятеля клюнийского монастыря.

О чем же думал папа Урбан, молясь у саркофага преподобного Майоля? Несомненно, он осознавал необходимость действенной помощи Византийской империи в ее борьбе с турками-сельджуками, но одновременно на него давили интересы католической церкви – надо было добиться свободного доступа богомольцев к Святой земле. Уже в течение многих веков паломничество было неотъемлемой частью праведной жизни многих христиан. Каждый год многие тысячи странников пересекали Европу, направляясь к почитаемым святыням: часовне Михаила Архангела в Южной Италии, больше всего привлекавшей христиан-норманнов; мощам апостола Иакова в Компостеле (Северо-Западная Испания); в бургундский монастырь, где хранились реликвии, связанные с жизнью Марии Магдалины, и в то же аббатство Клюни. Или же добирались до Рима, чтобы помолиться на могилах апостолов Петра и Павла (как уже говорилось, в IX веке сарацинские бандиты зверски выре-зали большую группу англосаксонских пилигримов, направлявшихся с этой целью в Ватикан).

Однако высшей мечтой всех христианских паломников была Святая земля – благословенные места, где ступала нога Спасителя, где стоял его дом в Назарете, где была колыбель в Вифлееме, а главное – где свершилось его посмертное Воскресение, церковь Святого Гроба Господня в Иерусалиме. Такие путешествия были неизменно сопряжены с большими опасностями и расходами. Самый доступный путь в Палестину пролегал через море; туда отправлялись на купеческих кораблях из порта Амальфи на юге Италии, однако и здесь паломникам угрожали кораблекрушения или нападения пиратов. Сухопутный маршрут стал намного легче после того, как в начале XI века Венгрия приняла христианство. Вплоть до вторжения турок-сельджуков 2000-километровый путь по территории Византийской империи – от Белград, до Антиохии – был сравнительно безопасен, но дальнейшие проход через исламскую Сирию уже таил большую угрозу я требовал выплаты обременительной пошлины.

Но подобные трудности не могли остановить паломников, которые все препятствия и страдания на своем пути воспринимали как должное. Для многих паломничество было своего рода мученичеством, с помощью которого они надеялись спасти душу. Нередко паломничество к святым местам служило церковным покаянием за большие прегрешения. Великие грешники должны были оставлять на некоторое время свое отечество и вести скитальческую жизнь. Самыми знаменитыми паломниками первой половины XI века считают Фулько Анжуйского, по прозванию Черный, и Роберта Нормандского, прозванного Дьяволом, – отца Вильгельма Завоевателя. Фулько, обвиненный в нескольких убийствах, в том числе жены, три раза путешествовал в Святую землю, доказав свою глубокую набожность и раскаяние, и умер в Меце в 1040 году по возвращении с богомолья. Роберт Нормандский, виновный, по преданию, в том, что повелел отравить своего брата Ричарда, также отправился вымаливать прощение Спасителя у его Святого Гроба; по прибытии в Иерусалим он встретил у городских ворот толпу бедных странников, стоявших в ожидании милости какого-нибудь богатого господина, который открыл бы им доступ в священный город, и заплатил за каждого из них по золотой монете. Роберт умер в византийской Никее, сожалея, что ему не довелось кончить свой жизненный путь при Гробе Господнем.

Такое покаянное паломничество всемерно одобрялось церковью и проходило под ее покровительством. Монахи в Клюни вообще расценивали путешествие на богомолье в Иерусалим как высший момент в духовной жизни любого человека и освобождение от пут, которыми тот связан с суетным миром, а Святую землю с Иерусалимом считали пред-дверием загробной жизни. Точно так же как мусульмане стремились по крайней мере раз в жизни совершить хадж в Мекку, многие набожные христиане мечтали хоть единожды кос-нуться ладонью Святой Гробницы. По сути, тот размах, который в XI веке приняло христианское паломничество к святым местам в Иерусалиме, можно назвать одержимостью.

В целом на протяжении тех четырех веков, когда Палестина находилась под властью наследников пророка Мухаммеда, доступ к святыням был открыт для всех «народов Книги». Реальные гонения на христиан начались в начале XI столетия, в правление фанатичного египетского халифа аль-Хакима из рода Фатимидов, который приказал разрушить все христианские церкви в халифате – в том числе иерусалимский храм Святого Гроба Господня. Однако его преемник, Захир, позволил христианам заново выстроить этот храм; византийский император выделил из своей казны средства для покрытия издержек по восстановлению святыни. Примерно за тридцать лет до того дня, когда папа Урбан коленопреклоненно молился у могилы аббата Майоля, архиепископ Майнцский, вместе с епископами Утрехта, Бамберга и Ратисбона, повел в Святую землю семитысячный отряд паломников из жителей прирейнских областей. Вблизи палестинского города Рамла они попали в засаду, устроенную мусульманами, и вынуждены были обороняться.

Какие мысли посетили в тот момент Урбана? Можно лишь предполагать, что он думал о необходимости дать выход избыточной энергии, явно переполнявшей воинственных франков. Урбан прекрасно понимал, как важно направить энергию задиристых и честолюбивых рыцарей, только и умеющих, что ловко обращаться с копьем и мечом, в нужное русло. Закаленные в суровых военных кампаниях времен Меровингов и Каролингов, они превратились в особое сословие – военную элиту. Однако снабдить рыцарей необходимым военным снаряжением было делом накладным – кольчуга и латы, щит, меч, копье, стальной шлем и боевой конь стоили весьма прилично. И хотя прежние варварские привычки и обычаи под влиянием закона немного смягчились, все же большинство конфликтов, как и ганьше, разрешались с помощью меча. В Средние века среди христиан набеги на соседние поместья, грабежи и угон скота были делом столь же обычным, как и среди аравийских племен до пришествия Мухаммеда. Повальное насилие стало обычной приметой жизни и быта тех жестоких времен. Даже когда конфликты выносились в суд, то и там дело частенько решалос: посредством дуэли или с помощью сурового испытания – «ог-нем и водой».

Пытаясь хоть как-то умерить конфликты между различными группировками христианской знати и особенно сохраните от их жадных рук церковную собственность, папы и епископь: использовали традиционные методы церковного наказания (запрещение мессы и лишение причастия), а также отлучение (изгнание из храма). Несколько позднее возникла идея «Божьего перемирия» – прекращения военных действий и междоусобие в дни, установленные церковью, например, во время Великого поста. Однако все эти меры давали лишь относительный успех Западное христианство по-прежнему существовало в условиях постоянных скандалов и братоубийственных раздоров. Как мь: уже знаем, прекрасным примером решения этой болезненной проблемы стало использование неукротимой мощи норманнского воинства во главе с семейством Хойтевиллов для завоевания территорий на юге Италии и Сицилии, оккупированных мусульманами.

Вероятно, примерно такими размышлениями папа Урбан II закончил молитву, поднялся с могилы аббата Майоля и двинулся на юг – в сторону Клермонского собора в Овер-ни, чтобы встретиться там с тремястами епископами, которых он вызвал на совет. Собор проходил с 19 по 26 ноября, и обсуждалось около десятка насущных вопросов церковной жизни, включая уже привычное осуждение светской инвес-туры (утверждения духовного лица в должности епископа или аббата), симонии и женитьбы священников. На этом же Соборе король Филипп Французский был отлучен от церкви за любовную связь с фавориткой Бертрадой де Монфор, а также была одобрена идея «Божьего перемирия».

Наконец после многих совещаний о преобразовании духовенства, об установлениях относительно порядка, справедливости и человечности был поднят вопрос о Святой земле и Иерусалиме. Во вторник 27 ноября последнее заседание Собора вместе с толпой мирян состоялось в поле за городом. Папский трон подняли на высокую платформу, откуда Урбан II обратился к огромной толпе, которая собралась, чтобы послушать иерарха. Хотя его речь была записана уже после событий и, возможно, несколько приукрашена писцами, но главное неизменно – он говорил о тех бедах и превратностях, которые терпит на востоке христианская Византия, и страданиях ее граждан, оказавшихся под игом турок-сельджуков. Далее он поведал о жестоких притеснениях христианских паломников, направлявшихся в Святую землю Иерусалимскую, и оердца слушателей откликнулись – образы святого Сиона были им хорошо знакомы по церковным псалмам. Своим красноречием и убедительной страстью искушенный проповедник напоминал выдающихся предшественников времен империи Карла Великого. Он горячо призвал всех присутствующих прекратить меж-доусобицы, укротить свою жадность и мстительность и повернуть оружие против врагов Христа. Со своей стороны он, как наместник святого Петра, с данным ему правом «обязывать и разрешать от обязательств», пообещал всем, кто раскается и примет участие в этом богоугодном деле, простить их прегрешения и снять все наложенные церковью наказания.

Обращение Урбана было воспринято с энтузиазмом, и в толпе раздались восторженные крики «Deus le volt!» – «Так хочет Бог!» А затем епископ Адемар Монтейльский, епископ Ле-Пюи, с двумя другими стоявшими рядом церковными иерархами рухнули перед папой на колени, испросив благословения принять участие в священной войне. Вставший рядом с ними на колени кардинал из папской свиты призвал всех присутствующих публично покаяться в грехах, и верховный понтифик милостиво даровал всем прощение.

Писатель двадцатого столетия отмечал, что в знаменитом воззвании папы Урбана «соединились христианская набожность, ксенофобия и имперское высокомерие». Другие считали, что, провозгласив целью крестового похода именно Иерусалим – в то время как Алексей Комнин просил лишь оказать военную помощь в освобождении из-под власти турок Антиохии, – папа воспользовался невежеством и доверчивостью своей паствы. Однако ясно, что подобные уловки были изобретены значительно раньше: еще на Соборе в Пьяченце послы императора Алексея умело использовали тяжелое состояние Иерусалима, пытаясь «более ярко и доходчиво воздействовать на умы и серди-западноевропейских слушателей». Кроме того, задача папы состояла в «обеспечении защиты христиан, где бы они ни нахо-дились, ибо не имеет смысла освобождать христиан из сарацинского плена в одном месте и снова обрекать их на сарацинскую тиранию и притеснения».

Оставались ли у папы сомнения по поводу необходимости применения насилия? В ранней христианской церкви заве: Христа о том, что, когда тебя ударили по лицу, следует подставить другую щеку, воспринимался буквально, и поэтому в любых обстоятельствах насилие считалось грехом. Пожалуй, первым тезис о справедливости ответного силового отпора выдвинул преподобный Августин из Гиппона, различные высказывания которого по этому поводу обобщил в XI веке другой проповедник – Ансельм Луккский. Эти идеи папа Григорий VII использовал для обоснования христианской Реконкисты в Испании и Сицилии, а также при известии о поражении византийцев в битве при Манцикерте, когда он именем святого Петра дважды призвал католиков пожертвовать жизнью для «освобождения своих братьев на Востоке».

Учение Блаженного Августина легло в основу идеи искупительного паломничества, вызвав в XI веке настоящий прилив огромных масс богомольцев в Святую землю, особенно к иерусалимскому Гробу Господню. Паломникам рекомендовалось вооружаться, чтобы, говоря словами папы Урбана, «сарацины не могли больше безнаказанно попирать нашу веру в Господа». Крестоносцам были обещаны такие же индульгенции и привилегии, как и паломникам: «С начала похода… на вас распространяются права иерусалимских пилигримов».

Подобным актом папа, в полном соответствии со своими кяйонийскими принципами, ясно показал, что стремится к тому. чтобы крестовый поход принес пользу не только «азиатской церкви», но и самим крестоносцам. Он часто ссылался на известный завет Христа отказаться ради него от жен, родственников, имущества и нести свой крест, послушно следуя за Спасителем. Дабы придать этому символу реальность, всем собравшимся в крестовый поход раздали матерчатые красные кресты (отсюда и произошло название «крестоносцы»). Этот крест, нашитый на плечо накидки или плаща, не просто являлся символом священной миссии, но также демонстрировал, что на крестоносца распространяются определенные привилегии и что он имеет дополнительные права. Церковь принимала под свое покровительство и крестоносцев, и их семейства, и имущество; они освобождались от податей и налогов и от преследования .кредиторами в течение всего похода. В свою очередь, крестоносец обязался выполнить свою клятву, а нарушивший ее отлучался от церкви.

Хотя, как мы знаем, и раньше были прецеденты священных войн христиан с мусульманами – например, на Сицилии и в Испании, – однако очевидно, что обращение папы Урбана на Клермонском соборе было воспринято как значительное событие, которое произвело настоящий переворот в общественной системе и значительно отличалось от всего того, что было раньше. Но к ужасу самого Урбана, наибольший отклик его призыв вызвал не у рыцарей – именно их он прежде всего имел в виду, – а у бедноты. Пока Урбан после-довательно объезжал с проповедями французские владения того самого короля Филиппа, который был осужден на последнем церковном Соборе, некоторые рьяные священники разожгли азарт и неуемные страсти у маргинальной части западноевропейского общества – воров, насильников и грабителей, спешно сколотив плохо вооруженные и недисцип-линированные отряды. Те не мешкая выступили на борьбу с сарацинами и освобождение Иерусалима.

Возглавлял это отребье харизматический нищий проповедник по имени Петр Пустынник, объявивший, что им получено небесное послание, в котором крестовый поход благословляется Всевышним. Епископы делали все, чтобы удержать от похода стариков и больных, но особенно стремились воспрепятствовать монахам и духовенству, не получившим дозволения от своих иерархов. Однако движение быстро вышло из-под контроля – жажда приключений и обещание духовного вознаграждения пересиливали любые доводы. Как легко убедиться, рассматривая многочисленные средневековые изображения со сценами Страшного суда и адских мучений, люди в то время страшно боялись преисподней. А тут им предоставлялся счастливый случай очистить свою грешную душу. Женатым мужчинам запрещалось уходить в поход без разрешения жен, но большинство игнорировало этот запрет. Одна супруга заперла своего благоверного дома, чтобы тот не слышал страстных призывов проповедника, однако когда с улицы донеслись слова о крестовом походе, он тут же выпрыгнул в окно и нацепил красный крест.

Поход начался с погромов. Полунищее воинство под предводительством Петра Пустынника и бедного рыцаря по имени Вальтер Санс-Авуар (по-французски – Голяк) прошло через Германию и Венгрию в относительном порядке; зато двигавшийся вдоль Рейна германский отряд – во главе с католическим священником Готшальком и графом Эмихом фон Лейнигеном – по пути разгромил и ограбил еврейские общины ь городах Трир и Кельн. Это сделала не просто, как иногда полагали, недисциплинированная толпа бродяг – в отряде, возглавляемом весьма опытными полководцами, были собраны крестоносцы из всех частей Западной Европы. Однако зачастую пс невежеству они не видели особых различий между мусульманами и евреями. Кроме того, они были не прочь возместить расходы на далекое путешествие в Палестину, а главной своей целью считали привычную месть – на этот раз за страдания восточных братьев-христиан. Потому и происходили погромы, со-пряженные с резней, насильным крещением и коллективными самоубийствами евреев, – так уже было двенадцать столетии назад с зелотами, осажденными в крепости Масада.

Еще за столетие до этих печальных событий католическая церковь отчетливо осознавала опасность, грозившую еврейским общинам в подобных обстоятельствах. Папа Александр II настоятельно предписывал испанским епископам защищать в своих приходах евреев, «дабы предотвратить их истребление в ходе борьбы с испанскими сарацинами». Те-перь же в германских городах евреев попытались взять под защиту местная знать и владетельные епископы, пригрозившие негодяям с красными крестами на плечах немедленным отлучением, но от этого оказалось немного пользы. Монах-летописец Альберт из Экса так описывает «подвиги» крестоносцев в Майнце:

«…Срывая засовы и выбивая двери, они… врывались в дома, гле убили до семисот человек, которые не могли оказать никакого сопротивления; кровавой резне подверглись женщины и малые дети, независимо от пола, все были изрублены мечами. Евреи, видевшие, как вооруженные христиане безжалостно истребляют их беззащитных близких и детей, тоже взяли оружие и в отчаянии стали избивать своих единоверцев, вместе с женами, детьми, матерями и сестрами. Рассказывают страшные вещи – матери, взяв меч, сначала перерезали горло ребенку, а затем пронзали свою грудь, предпочитая погибнуть от собственной руки, чем от удара необрезанного».

Зверства крестоносцев не ограничивались прирейнскими областями: такие же еврейские погромы происходили в Шпейере, Вормсе, вплоть до Руана на западе и Праги на востоке. Нет сомнений, что фанатичная ярость вооруженной толпы была всего лишь неумелой попыткой скрыть истинную причину погромов – тривиальную жадность. Надо полагать, многие крестоносцы рассматривали отнятую у евреев добычу в качестве единственного способа оправдать расходы на дорогостоящее заморское путешествие.

Но жертвами их преступлений оказались не только евреи: хищническим грабежам подверглось население Венгрии, однако местные жители оказали мощный вооруженный от-пор, истребив сотни и тысячи недостойных «воинов Христовых». Как писал тот же Альберт из Экса, многие христиане свято верили, что Господь обязательно накажет тех, «кто в Его глазах погряз в смертных грехах, прелюбодействовал с проститутками или поднял руку на странствующего еврея… больше из-за денег, чем во имя христианской веры».

Тем временем войско под командованием Петра Пустынника и Вальтера Голяка достигло Константинополя, сопровождаемое конницей печенегов – это племя недавно поко-рил император Алексей и использовал его в качестве военной полиции. Дожидаясь отставшей части армии крестоносцев, Петр и его неуемные приспешники принялись опусто-шать окрестности имперской столицы. Тогда Алексей поторопился переправить их через Босфорский пролив, организовав размещение в лагере на территории, подконтрольной туркам-сельджукам. Вслед за ними переправился и германский отряд, неподалеку от Никеи попавший в турецкую ловушку. На помощь им пришли главные силы во главе с Петром Пустынником, но почти вся армия крестоносцев была разгромлена. Произошло это 21 октября 1096 года – так бесславно закончился «народный» крестовый поход.

Через два месяца после прибытия этого незадачливого «авангарда» к Константинополю стали подтягиваться более регулярные части крестоносцев, на которые в первую очередь и рассчитывал Урбан II. Первым появился отряд графа Гуго Вермандуа, двоюродного брата короля Франции, который добрался до Византии на кораблях с небольшой группой рыцарей и тяжеловооруженных всадников. А 23 декабря прибыли главные силы под предводительством Готфрида Бульонского, герцога Лотарингского, в сопровождении братьев Евстафия Булонского и Балдуина (Бодуэна) Булонского, а также двоюродного брата Балдуина Буржского.

Происходя по мужской и женской линиям от Карла Великого (согласно более поздней легенде – еще и от лебедя), все четверо являли собой классический образец франкского боевого вождя, призванного защитить католическую церковь. Их свита состояла из представителей самых знатных родов франкской империи, а также рыцарей-дворян из Германии и Англии. Герцогом Нижней Лотарингии Готфрид стал при императоре Генрихе IV и успел еще в молодости отличиться на войне между папой и германским императором на стороне последнего; его служба Генриху была признана святотатственной, и он должен был искупить свои преступные подвиги путешествием в Иерусалим. Тот факт, что, отправляясь в поход, он продал все свое имущество и даже родовой замок (вырученные средства пошли на оплату воинского снаряжения и дорожных расходов), свидетельствовал, что он не планировал возвращаться домой. Однако так и не ясно, рассчитывал ли он обрести новые владения на востоке или же его привлекал ореол мученика за дело Христа.

Вскоре появился и отряд норманнов из Южной Италии, который привел сорокалетний князь Боэмунд Тарентский, старший сын Роберта Гвискара. Что касается вспыльчивых и неуправляемых норманнов, тут византийскому императору все было ясно с самого начала: перечень предыдущих «подвигов» этих знатных разбойников однозначно говорил об их хищных намерениях, и это доставляло Алексею немало поводов для беспокойства. Крест на свой плащ Боэмунд нашил зо время осады Амальфи, твердо поклявшись добраться до Иерусалима, и тут же раздал такие же кресты всем, кто пожелал к нему присоединиться. Среди них был и знаменитый Танкред – его порывистый юный племянник. Отряд Боэмунда организованно переправился из Италии в Грецию и строгим маршем дошел до Константинополя.

Аналогичный путь проделала еще одна группа знатных дворян из Северной Европы: Роберт II, граф Фландрский, чей отец в свое время уже воевал на стороне императора Алексея; Роберт, герцог Нормандский, брат английского короля Вильгельма Руфуса; Стефан, граф Блуа, зять Вильгельма Завоевателя. Почти сразу за ними в Грецию прибыл самый крупный контингент крестоносцев из Прованса и Бургундии во главе с графом Раймундом Тулузским, который избрал промежуточный маршрут: через Северную Италию, вдоль адриатического побережья, через Эпирские горы в Фессалоники – и далее в Константинополь. С этой армией прибыл и Адемар Монтейльский, которого папа Урбан II назначил своим легатом и духовным предводителем всех крестоносцев.

Авторитет Адемара имел неоценимое значение при улаживании раздоров между франкскими князьями и обсуждении дальнейшего направления похода. Императора Алексея весьма тревожила огромная численность армии крестоносцев, поэтому он запретил ее вождям появляться в столице в сопровождении своих отрядов. Однако же он не успокоился, пока пришедшие с Запада не переправились на ту сторону Босфора.

Когда в апреле 1097 году армия крестоносцев преодолела пролив, неподалеку от Никеи на них напал турецкий султан Кылыч-Арслан (Львиная Сабля). Он был уверен, что легко справится с этими незваными гостями, как до того разгромил плохо вооруженную и неуправляемую орду под командованием Петра Пустынника. Султан слишком поздно понял, что столкнулся с куда более грозной и организованной силой – тяжеловооруженной кавалерией прекрасно обученных европейских рыцарей. Анна Комнин, дочь императора Алексея, в воспоминаниях об отце писала, что «первый сокрушительный удар» франкской кавалерии «проделал огромный пролом в вавилонских стенах» турецких порядков

После разгрома армии султана началась осада Никеи, в которой участвовали не только крестоносцы, но и флот под командованием адмирала Бутимитеса – византийские военные корабли волоком перетащили по суше в соседнее озеро. В результате город был окружен со всех сторон. Хотя численное преимущество крестоносцев среди нападавших был: подавляющим, они выполнили обещание, данное императору Алексею, и остались за пределами города, в который после сдачи турок вошли войска под командованием византий-ских воевод. Вожди крестоносцев получили весьма щедрые дары, но лишились традиционной добычи, которая обычно достается победителям после взятия крепости.

Тем не менее их воинский дух по-прежнему оставался высок. «Если не споткнемся на Антиохии, – писал в письме к жене Стефан Блуа, – то надеюсь, недель через пять мы уже будем в Иерусалиме». Однако путь к Священному граду оказался намного тяжелее, чем он рассчитывал. Непривычные к местной жаре, крестоносцы постоянно испытывал и недостаток воды, а поскольку отступающие турки разоряли все населенные места – то и голод. Когда авангард крестоносцев, состоявший из итальянских и французских норманнов, а также фламандцев и византийцев, добрался до города Дорилея (теперь на его месте стоит турецкий Эскишехир), то был атакован войсками султана Кылыч-Арслана. Помня горький опыт поражения под Никеей, турки постарались избежать фронтального столкновения с рыцарской кавалерией и выставили против армии крестоносцев широкий полукруг лучников. Тогда пехотинцы из отряда Боэмунда разбили палаточный лагерь на берегу ближайшей реки, а затем под защитой конных рыцарей, дождавшись арьергарда под командованием Готфрида Бульонского, Раймунда Тулузского и Адемара Монтейльского, мощным ударом контратаковали турок. Не выдержав натиска, те обратились в бегство. На этот раз вся добыча в оставленном ими лагере досталась победителям.

После этого, второго по счету, триумфального сражения армия крестоносцев продолжила свой марш на Антиохию. Изнемогавшим от голода и жажды воинам пришлось выдержать еще два сражения, пока они наконец добрались до Киликийской Армении, где получили кров, еду и питье. В этом необычным государстве, расположенном в Анатолии (юго-восточная окраина современной Турции), по распоряжению византийских монархов когда-то поселились армяне, находившиеся на воинской службе; позднее к ним присоедини-лись их соплеменники, изгнанные турками со своих земель на севере, в окрестностях озера Ван.

Отдохнув и восстановив силы в столице гостеприимных армян Марезии, воинство Христово по предводительством Адемара Монтейльского продолжило свой путь по холмис-той местности, копьем и мечом прокладывая дорогу к реке Оронт – на берегу ее стояла вожделенная Антиохия. Городские стены они увидели 21 октября 1097 года. Защищенный стенами на пространстве шести километров в окружности, город выглядел весьма грозно – с юга возвышались четыре отвесных холма, а с севера, вблизи от укреплений, протекала река Оронт. Дополнительно городские стены были усилены четырьмя сотнями башен, возведенных еще по приказу императора Юстиниана и на протяжении столетий укрепляемых другими императорами. В отдельных местах верхний край зубчатой крепостной стены, проходившей по вершинам хол- мов, возвышался над остальным городом более чем на трис-та метров. Это была одна из главных метрополий Римской империи, которая издавна являлась не только стратегическим ключом ко всей Северной Сирии, но богатым и могучим городом-государством. Несмотря на многочисленное христианское население, теперь город целиком находился во власти турок, отнявших его у Византии двенадцать лет назад.

Вожди латинян никак не могли прийти к единому решению: штурмовать город или же дождаться подкреплений? Воспользовавшись колебаниями крестоносцев, турки предприняли серию дерзких вылазок, нападая на отдельные отряды, занимавшиеся сбором и доставкой продовольствия. Осада затянулась. Холод, изматывающие дожди и начавшийся голод деморализовали христианское войско, и крестоносцы начали подумывать, не отвернулся ли от них Всевышний в наказание за их прегрешения. Потеряв большую часть своих лошадей и мулов во время трудного перехода через Анатолию – в результате три четверти рыцарей были вынуждены спешиться, – они теперь доедали уцелевших лошадей, чтобы выжить. Высокая цена продовольствия, изредка доставляемого из Армении, делала его доступным только для очень богатых дворян; некоторые обедневшие фламандцы, которых привел Петр Пустынник, даже поедали убитых ими турок. «Взрослых язычников, – писал Радульф Каенский, – наши воины варили в котлах, а детей насаживали на вертел и жарили на костре». В январе 1098 года Танкред поймал Петра Пустынника, пытавшегося бежать, и заставил вернуться. В феврале византийские войска покинули осаждавших город крестоносцев. Положение усугубило известие, что с юго-востока на помощь запертым в городе туркам приближается большая армия под предводительством эмира Кирбоги, правителя Мосула (Месопотамия).

В этот критический момент инициативу взял на себя Боэмунд Тарентский. Среди осажденных в Антиохии мусульман он нашел предателя-армянина, предложившего ему свои услуги. Однако хитрый норманн вначале хотел получить от других вождей гарантию: если город удастся захватить, то его отдадут под его власть. Княжеский совет в полном составе, за исключе- ием Раймунда Тулузского – давнего недоброжелателя Боэмунда, согласился с его притязаниями. Стоит отметить, что Стефан Блуа, чувствуя, что падение Антиохии неизбежно, отправился со своей свитой в Европу. В ту же ночь крестоносцы, сделав вид, что снимают осаду, под покровом темноты вернулись к городским стенам и проникли в одну из башен, вход в которую открыл Боэмунду предатель. Вскоре город пал; но, когда Кирбога наконец добрался до Антиохии, уже сами крестоносцы оказались в осаде. Однако, найдя под полом одного из городских храмов «святое копье», которым легионер когда-то пронзил распятого Христа, они воодушевились и совершили смелую вылазку. В результате сарацины ретировались.

Поскольку продолжение похода на Иерусалим в условиях начавшегося жаркого лета было признано невозможным, армия крестоносцев осталась в Антиохии. Выход был назначен на 1 ноября – День всех святых. Тем временем между рыцарской знатью началось своего рода состязание в захвате земельных владений. Первым такой рискованный, но успешный шаг предпринял Балдуин Булонский, основавший первое латинское государство, графство Эдесское, в Месопотамии (северо-восточнее Антиохии). Прибыв в Эдессу всего с восьмьюдесятью рыцарями, он был благожелательно принят местным армянским властелином Форосом, который усыновил графа, чтобы сделать наследником. Форос с его монофизитскими взглядами не был популярен среди горожан, и уже месяц спустя – возможно, не без участия Балдуина – он был смещен и убит, а его место занял приемный сын.

В июле в Антиохии вспыхнула эпидемия чумы, а в августе от нее погиб преподобный Адемар Монтейльский. Будучи папским легатом и духовным вождем похода, он обладал мудростью и талантом примирять врагов, потому успешно улаживал конфликты между задиристыми и тщеславными вельможами. Спасаясь от чумы, многие из них бежали из Антиохии, в результате нравы среди оставшихся в городе крестоносцев заметно упали. Давняя вражда между герцогами Боэмундом и Раймундом привела к открытому противо-стоянию между провансальцами и норманнами; излюбленной насмешкой последних стало заявление, будто «святое копье» – всего лишь грубая подделка.

Вернувшись в сентябре в Антиохию, герцоги написали письмо папе Урбану II с просьбой лично возглавить продолжение крестового похода. Тем временем прошел контрольный срок – праздник Всех Святых, – но дело с места не двигалось. Наконец Раймунд согласился уступить Антиохию Боэмунду при условии, что тот примет участие в захвате Иерусалима.

Боэмунда это устроило, но, похоже, остальных вождей охватила настоящая апатия. Продолжение похода изо дня в день откладывалось. Завоевательные авантюры вождей в соседних странах только поднимали боевой дух христианского ополчения, стремившегося исполнить свой обет. Когда же наступила осень, то поход был снова отложен под предлогом позднего времени и зимних дождей. И только ропот и недовольство рядовых участников заставили вождей избрать Раймунда Тулузского своим командующим и возобновить военные действия.

Армия крестоносцев вышла из Антиохии 13 января 1099 года и направилась на юг – по узкому коридору между горной грядой и Средиземноморским побережьем. Большинство местных эмиров, предпочитая не связываться с ордами «ужасных франков», не оказывали им особого сопротивления. Наиболее могущественные из мусульманских правителей – в Дамаске, Алеппо и Мосуле – лишь выжидали и внимательно наблюдали за пришедшими: они не испытывали желания помогать египетским халифам из рода Фатимидов, чьи войска годом раньше в очередной раз оккупировали Иерусалим.

Наконец 7 июня 1099 года войско крестоносцев разбило лагерь под стенами Священного града. Хотя Иерусалим уступал по размерам Антиохии и почти не играл политической роли, тем не менее он являлся хорошо укрепленным бастионом чаце со времен императора Адриана, заново отстроившего все крепостные сооружения. Правившие здесь византийцы, Омейяды и Фатимиды, постоянно усиливали его оборонительную мощь, а Ифтихар, мусульманский правитель из династии Фатимидов, неплохо подготовился к нашествию крестоносцев. Все христиане – но не евреи – были изгнаны из города. Все цистерны были заполнены водой, созданы огромные запасы еды. Вместе с тем все источники вне города либо засыпали, либо отравили. Около оборонительных укреплений разместили арабские или суданские войска, и из Египта ожидалось подкрепление.

Осознавая угрозу со стороны направленной к городу вооруженной подмоги, ощущая явный недостаток продовольствия и воды и не располагая тяжелой осадной техникой для взятия крепости – передвижными башнями и стенобитными машинами, крестоносцы не без оснований решили, что долгая осада обречена на неудачу. Только треть из тех, кто двумя годами раньше покинул Европу, осталась в живых. Не считая невооруженных богомольцев, женщин и детей, в строй могли встать лишь около двенадцати тысяч пехотинцев и менее полутора тысяч конных рыцарей. Крестоносцы знали, что не могут рассчитывать на помощь византийцев: на самом деле император Алексей, вместо того чтобы послать войска, затеял за их спиной переговоры с египетским халифом.

В это время, будто посланные Божественным провидением, в покинутый мусульманами порт Яффа прибыли корабли из Англии и две генуэзские галеры. Они доставили продовольствие и необходимые для осадных машин и штурмовых башен гвозди, гайки, болты и другие приспособления. Танкред и Боэмунд с частью крестоносцев выдвинулись дальше в Самарию, надеясь отыскать там деревья для сооружения стенобитных устройств. Заготовленные бревна они доставили в лагерь на верблюдах. Генуэзские плотники тут же приступили к изготовлению передвижных башен, катапульт и штурмовых лестниц. Особенно впечатляли три огромные башни новой конструкции; в каждой из них было по три этажа: первый предназначался для рабочих, которые руководили движением, второй и третий – для воинов, которые должны были вести осаду. Эти перекатные крепости были выше стен осаждаемого города. На вершине каждой башни был подъемный мост, по которому можно было проникнуть в саму крепость.

Штурм Иерусалима начался 13 июля 1099 года. Первым под прикрытием штурмовой башни крепостных стен достиготряд под командованием Раймунда Тулузского. Однако в этой месте обороной руководил сам комендант гарнизона Ифтихар, и провансальцам не удалось с ходу преодолеть крепостной вал На следующее утро Готфрид Бульонский на такой же передвижной башне приступил к штурму северных укреплений, и уже к полудню его воинам удалось перекинуть мост с верхушки башни на городскую стену, откуда Готфрид вместе с братом Евстафием Булонским организовали решительную атаку. Первыми по мосту ворвались два фламандских рыцаря – Литольд и Гильберт Турнейские. Вслед за ними в пролом двинулись знатные крестоносцы из Лотарингии и Танкред со своими норманнами. Часть воинов Готфрид направил открыть городские ворота, тем временем Танкред мечом пробивал дорогу к Храмовой горе, которую мусульмане собирались превратить в ук-репленный редут. Но своим стремительным натиском Танкред их опередил. Ворвавшись в мусульманский храм на горе, он захватил хранившиеся там сокровища, а в обмен на крупный выкуп разрешил сдавшимся туркам укрыться в мечети аль-Акса, на которой укрепил свой штандарт – в знак того, что пленники находятся под его защитой.

Вскоре Ифтихар, укрывшийся с небольшим отрядом в башне Давида, сдался на милость Раймунда Тулузского, пообещавшего выпустить его со свитой из Иерусалима в обмен на городскую казну. Это были те немногие мусульмане, кто остался в живых после ужасной резни, учиненной победителями. Опьяненные победой и еще не остывшие после жестокой схватки, крестоносцы ворвались в город и стали истреблять городских жителей, независимо от возраста и пола, – так уже было тысячу лет назад, при взятии Иерусалима римскими легионерами императора Тита. Даже знамя Танкреда над мечетью аль-Акса не смогло защитить укрывшихся там беженцев – все они были убиты. Иерусалимские евреи тоже попытались спастись в своих храмах, но крестоносцы подожгли синагоги, и все евреи сгорели заживо.

В своих мемуарных хрониках духовник Раймунда Тулузского, Раймунд Агильерский, даже не пытается преуменьшить жестокость тех ужасных событий, свидетелем которых был. На Храмовой горе он оказался по щиколотку в крови – то была кровь убитых мусульман. «По всем… улицам и площадям, куда ни оберни взор, валялись груды отрубленных голов, рук и ног. Среди человеческих и лошадиных трупов как ни в чем не бывало разгуливали люди». Однако на взгляд самого священника, мусульмане получили по заслугам: «Какое заслуженное наказание! И то место, где долгие годы они предавались святотатству и оскверняли имя Бога, теперь покрыто кровью самих богохульников».

Апологеты мусульманства не преминули противопоставить зверства, учиненные франкскими рыцарями, милостивому и гуманному отношению к жителям Иерусалима со стороны халифа Омара, который захватил город в 638 году, – ведь благодаря христианам византийцы сдали город без сопротивления. Однако особенно горячие споры на эту тему возникли позднее. Теперь же всем христианам оставалось только ликовать, что цель, поставленная папой Урбаном II, достигнута, что крестоносцы выполнили свой обет. После трех лет тягот, мучений и далекого трехтысячекилометрового путешествия в край с ужасным климатом и через земли врагов паломники-крестоносцы наконец достигли своей цели. 17 июля все оставшиеся в живых принцы, бароны, епископы, священники, проповедники, богомольцы, воины и просто попутчики прошли по улицам разграбленного Иерусалима к храму Гроба Господня. Там они возблагодарили Всевышнего за свою выдающуюся победу и отслужили торжественную мессу в этом священном для всех христиан месте.


Назад| Оглавление| Вперёд